Кровавый эпос

Пролог: Пепел и тишина

Ему было десять.

Деревня в три десятка дворов стояла на краю леса. Солома на крышах намокала в дождь и пахла травой. Мама пахла хлебом и мятой. Отец редко смеялся, но громко. В кузне у дороги шипело железо, на холме темнела часовня, у соседей жил щенок с мокрым носом. У мальчика была палка с кожаным ремешком. Он сам её выстругал.

Всё было просто. Ему казалось, так будет всегда.

В тот вечер он сидел у окна. Строгал новую палку. Старая ещё не сломалась, но эта была лучше — прямее, суше. Мама возилась у печи. Младший хныкал. Пахло хлебом.

Потом с дороги донёсся звук.

Кто-то будто споткнулся и выдохнул. Не крик. Так — выдох. Мальчик поднял голову.

По дороге ехали всадники. Чёрные. Много. За ними шли люди в сером. Горел дом пекаря. Дым был жёлтый, жирный, и ветер нёс его к лесу.

Мама схватила его за плечо. Пальцы у неё были холодные, хотя она только что стояла у печи. Она потащила его к задней двери. Младенец закричал.

— В лес. Беги.

— А ты?

— Беги.

Она толкнула его. Он вылетел через задний двор, перемахнул через плетень. В ботинок сразу набился песок. Мелкий, колючий. Он бежал и чувствовал, как песок трётся о пятку, и думал: надо будет вытряхнуть. Обязательно вытряхнуть, когда добежит.

Сзади кричали. Ржали лошади. Трещало. Он нырнул в щель между амбаром и забором, ободрал локоть. На костяшках была старая царапина — теперь разбередилась, и кровь смешалась с грязью. Кто-то заорал: «Вон он!» Земля задрожала от копыт. Он скатился в канаву, забился под корни. Ветка хлестнула по глазам. На секунду стало темно.

Всадник проскочил мимо. Мальчик выкарабкался и побежал к лесу.

Ветки. Лицо. Боль. Корень. Ноги не слушались. Воздух рвал лёгкие, как наждачная бумага, и каждый вдох был громче крика. Он бежал, пока земля не ушла из-под ног.

Падение.

Удар.

Темнота.

Холод. Капает вода. Пахнет плесенью и старым деревом. Он лежал на чём-то мягком и влажном и не мог понять, жив ли. Голова гудела. Во рту вкус крови. Он потрогал лоб — пальцы стали мокрыми и тёмными. Он посмотрел на них и ничего не почувствовал. Просто смотрел.

Яма. Стены в досках. Доски гнилые, источенные червями. Наверху сочился свет — серый, не поймёшь, луна или рассвет. В углу стояло что-то вроде стола. На нём лежал нож.

Костяной. Старый. Лезвие в тёмных разводах — будто его макали во что-то и не отмыли. Рукоять треснула. Мальчик смотрел на нож и не знал, зачем он здесь. Просто смотрел. Просто протянул руку. Просто взял.

Кость была тёплой.

В ладони сразу зазудело. Как будто он схватился за крапиву — только жар шёл не снаружи, а изнутри, от кости к пальцам, от пальцев к запястью. Зуд поднимался выше, к локтю, к плечу, к затылку. В висках застучало — не больно, но настойчиво. Ритм. Как пульс. Как чужое сердце, которое бьётся в его руке.

Он хотел разжать пальцы и не смог.

В голове что-то шевельнулось. Не мысль — ощущение. Как будто кто-то провёл пальцем по внутренней стороне черепа. И сквозь зуд, сквозь пульс, сквозь шум крови в ушах проступило: хочешь ведь.

Хотел. Он не знал, чего именно. Просто хотел. Чтобы перестало болеть. Чтобы стало тихо. Чтобы те люди в сером...

Он не додумал. Нож стал горячее.

Сверху посыпалась земля. Мальчик вздрогнул. Пальцы разжались, нож упал. В проёме ямы появилось лицо — морщинистое, грязное, с редкими космами. Глаза блестели.

Старик спустился в яму, ловко перебирая ногами по выступам досок. Подобрал нож. Прижал к груди.

— Моё. Я нашёл. Давно.

Мальчик молчал.

Старик сел на корточки и начал говорить. Он говорил быстро, захлёбываясь, перескакивая. Слова сыпались, как сухие листья. «Кормлю... крыс... он любит... любит когда тёплое...» Он задрал рукава — на предплечьях темнели шрамы и корки запёкшейся крови. Много. Старые и свежие. Мальчик посмотрел на эти руки, и его замутило. Не от вида крови. От чего-то другого. От слова «часовня», которое старик уронил между прочим бормотанием. От имени «Ионафан». Затылок похолодел.

Старик всё говорил. «Пришёл... увидел... сказал бесовское... я выгнал... он написал... им... хотел помочь... а они...»

Он махнул рукой в сторону деревни. И замолчал.

Мальчик смотрел на его руки. На шрамы. На нож. В висках снова застучало — тот самый ритм, частый, горячий. Зуд вернулся в ладонь, хотя нож был у старика. Зуд требовал. Зуд подталкивал. Рука дёрнулась сама.

Он бросился на старика, вырвал нож из слабых пальцев. Старик даже не сопротивлялся — только рот открыл. Лезвие вошло во что-то мягкое. Раз. Ещё. Он не считал. Рука действовала сама, будто в ней была чужая сила, а в ушах стоял звон, перекрывающий крики, треск, ржание — всё, что было до. Он не помнил, сколько раз ударил. Помнил только, как нож стал горячим. Как кость потемнела и набухла, впитывая.

Потом звон стих.

Старик лежал на земле. Горло разорвано. Нож в руке мальчика дрожал, и кровь на лезвии исчезала — не капала, не сохла, а просто уходила в кость, как вода в песок. Мальчик смотрел на это и чувствовал, как его трясёт. Его вырвало. Желчью. В животе было пусто.

Он подобрал нож. Полез наверх. Выбрался. Побежал.

Лес. Ветки. Лицо. Боль. В голове всё ещё стучало, но тише, как будто ритм устал. Он бежал, не разбирая дороги. Корень. Удар в плечо. Он полетел вперёд, выставил руки, но поздно. Висок встретился с чем-то твёрдым.

Темнота.

Темнота пахла хвоей. Он лежал и не мог понять, где кончается он и начинается земля. В голове что-то двигалось — не мысль, а так, тень мысли. Как будто кто-то перекладывал вещи в тёмной комнате. Аккуратно, одну за другой. Забрал лицо мамы. Забрал запах хлеба. Забрал имя. Оставил только холод и тяжесть в руке.

Тяжесть была важна. Он держался за неё, как держатся за край обрыва. Если разжать пальцы — он исчезнет. Растворится в этой темноте.

Спи, — сказала темнота. Или ему показалось. Он заснул.

Его трясли за плечо. Солнце било в глаза — ярко, больно. Пахло гарью и хвоей, и этот запах был знакомым, но он не мог вспомнить откуда. Над ним склонилось лицо. Бородатое. Морщины у глаз. Монах. Лицо расплывалось, как отражение в мутной воде. Мальчик моргнул. Лицо осталось на месте, но всё равно казалось чужим. Как маска.

— Живой. Слава Свету. — Голос доносился издалека, хотя монах был рядом. — Мы тут... от деревни... нашли тебя. Как зовут тебя?

Мальчик открыл рот. Закрыл. В голове было тихо и пусто. Не как в комнате — как в лесу после пожара. Он знал, что там что-то было, но теперь только пепел. Он попытался вспомнить хоть что-то — имя, лицо, запах, — и не смог.

В руке была тяжесть. Он опустил глаза. Костяной нож. Старый. С тёмными разводами. Он не помнил этот нож, но пальцы сжимали рукоять так, будто он держал его всю жизнь. Только эта тяжесть давала ему понять, что он существует. Что он есть. Что он не пепел.

— Пойдём, — сказал монах. — Обитель рядом. Подлечим. И нож свой забери.

Мальчик встал. Ноги дрожали. Он прижимал нож к груди и шёл за монахом, и каждый шаг отдавался в висках глухим ритмом. Как пульс. Как чужое сердце.

Он не знал, кто он. Не знал, откуда этот нож. Но внутри, под пеплом, что-то тлело. Что-то, что ещё не проснулось.