Телевидение без голых баб - это не телевидение

«Журналистика – настоящий ад…
выйти оттуда чистым
может  только тот, кого, как Данте,
будет охранять божественный дар Вергилия».
Оноре де Бальзак.
 

Свою киношку из Шевченко я назвал «Буря в стакане».


В Алма-Ате моё начальство уже побывало «на ковре» на самом верху, в ЦК, когда я ещё был в командировке. И получило очередной втык.
 
«На ковре» у своих боссов побывал и я, когда сдавал уже смонтированный материал. И когда мне в категоричной форме было приказано убрать все острые моменты. Убрать все до одного.

Если это сделать, подумал я, останется одна фраза для новостной ленты: «В Шевченко состоялись отчёты-выборы в городской парторганизации».


На ночь я заказал аппаратную и долго размышлял: перемонтировать сделанное? или не перемонтировать?
 
Инженер видеомонтажа клевал носом у монитора. Потом, чтобы не тратить время зря, принялся отсматривать видео «Плейбоя» — ночью это можно! никого нет, никто не застукает. Таким образом он терпеливо выжидал, когда я на что-то решусь.
 
Потом мы пили кофе, чтобы взбодриться. Потом толковали про возможности 25-го кадра: фантастика это или реальность?
 
А потом мы врезали по всей моей киношке микровставки девчонок из «Плейбоя».

Засечь их можно было только отсматривая всё на стоп-кадрах. Запрещённый приём? Да, запрещённый. И ещё какой запрещённый, за который можно было вылететь с телевидения с треском и со скандалом!

— Да тебя хоть в пустыню закинь, — смеялся тогда Борька, — а «кинокомедию» на выходе получите!

— А я из пустыни и прибыл, — сказал я.


Утром директор программ, принимая «перемонтаж», осторожно, особенно не педалируя, похвалил:

— Ведь можем, когда захотим. Теперь — совсем другое дело.

Вариант с врезками я тут же благополучно размагнитил.

В эфир вышла «Буря в стакане» без глянцевых красавиц.


Бела смешно нахмурилась:

— Я же говорила: телевидение без голых баб — это не телевидение.

— Идеальная математическая формула, — согласился я. Меня так развеселило категорическое утверждение жены, что поюморить с совершенно серьёзным лицом без всяких там подоплёк и подтекстов  было самое время:  — Телевидение без этих коварных женских существ, о которых ты сказала, — это не телевидение.

— Конечно-конечно! Под стать знаменитой формуле Эйлера е iп + 1 = 0 , как ты сам не раз говорил. Эта формула подобна шекспировскому сонету. Она — будто бы — проникает в самые глубины бытия. Говорил?

— Говорил. Более конкретнее на этот счёт сказал Герман Гессе:  «женщина… в ответе за всё в мире, за всю свистопляску страстей, смерти, убийства, войны...» Выходит, что все проблемы идут понятно от кого.

— Во как! Значит, всё дело не в математике, а в женщине?

— Конечно.

Она нахмурилась ещё смешнее самого смешного:

— Предположим, что так.

— Надеюсь, что тему ТВ мы наконец-то закрыли?

— Нет, не закрыли.
 
— Ты требуешь продолжения банкета?

— Требую!.. После «Бури…» в Шевченко тебя должны были просто расстрелять. Принародно. На Новой площади перед зданием ЦК республики. Но этого не случилось. Почему?

— Потому что потому, — попытался отшутиться я.

— Тогда сейчас убью тебя я! — отказалась поддержать мою шутку Бела. — Если ты не прекратишь вести себя, как уж на сковородке.

— Тогда… —  я выдержал паузу, — мне придётся говорить о скучном.
 
— Ничего страшного. Я не боюсь скуки, — твёрдо произнесла она. — Мы скучаем по полной программе с апреля 1985 года, а возможно, что и намного раньше. Мы люди привыкшие.

— Тогда… —  я опять выдержал паузу, — мне придётся говорить о себе и о моих проклятых киношках, чтобы им пусто было. А я, как ты знаешь, человек скромный и хвалить себя не могу. Я просто боюсь это делать, чтобы не выглядеть посмешищем.

— Не бойся! Я разрешаю тебе это сделать.

— Стать посмешищем? – продолжал отшучиваться я.

— Нет, — решительно сказала она. — Я разрешаю тебе стать Максом, который наконец-то перестанет морочить мне голову.

— Ладно, — согласился я. – Банкет продолжается…


На самых высоких партийных верхах требовали от ТВ новых подходов и новых форм. Требовали большей аналитичности и оригинальности. И они их получали. Получали сполна.

Что делал я? Я экспериментировал в части постановки темы, в части сценариев и режиссуры, в части съёмок и монтажа, в части формирования команды, работающей над программой, в части оплаты её труда. Может, поэтому на планёрках и летучках телевизионная братия меня «любила», с подобострастием жала руку, поздравляя с очередным успехом?


— Да, любовь — тема тонкая. Как паутина, которая в любой момент может порваться. От порыва ветра. Или от других непогодных обстоятельств. — Теперь и в голосе Белы прозвучали иронические нотки. — Почему же в вашем теле-борделе было так, а не иначе? Это тайна, покрытая мраком?

— Ещё каким мрачным мраком, — сказал я. — Потому что жизнь — это шутка.
 
— Поздравляю!

— С чем?

— Ну как же? С рождением ещё одной идеальной математической формулы. Как у Эйлера.

— Поздравления принимаются. Поэтому я сделаю дополнение. Эту формулу также можно читать справа налево: шутка — это жизнь.


Передо мной, бывало, панибратски расшаркивались или заискивающе опускали глаза. Просили поделиться профессиональными секретами и находками.
 
Однако публичная любовь была вершиной айсберга, одна третья его часть. Под водой, где находится две трети ледяной глыбы, было обратное: не-любовь и не-восхищение, тайное и явное одновременно.
 
За глаза я был и выскочкой, и тираном. Тираном на съёмках. Тираном в монтажной. Тираном везде!


— И опять эти «сто тысяч Почему»… — произнесла отрешённо Бела. — Ненависть ещё надо заслужить. Как тебе удалось заслужить ненависть?


Свои телепроекты изначально я определил как микрокиношки, где всё сделано, как при полном метре: драматургия, режиссура, съёмки — всё по классическим нормам.

Почему тогда «микро», и почему «киношки»? Первое — это хронометраж в 30 минут. Второе — роли в них играли не профессиональные актёры. Это были простые люди в разных простых и не простых историях. Но если герои моих сюжетов не подходили по критериям кино — не были живыми в кадре! — весь проект я отправлял в корзину.

Случались, безусловно, компромиссы, когда человек — пока не заработала камера — был открытым и говорящим не про жёвано-пережёванное, а, как только камера включалась, его переклинивало: ни мыслей, ничего нет! Что я делал? Записывал отдельно звук и отдельно снимал персонажа, не изрекающего «высокие истины»  в разных интерьерах — ходящего по кабинету или лежащего под грузовиком, стоящего за станком или за операционным столом и т. д., а потом подкладывал под картинку звук.

И третье — в моих киношках не должно было быть ни одного закадрового комментария. Это когда говорят: здесь — козлы, а здесь — бараны, здесь — фиолетовое, а здесь — розовое, здесь — хорошо, а здесь — плохо.

Главное, что требовалось, — это (желательно без лжи) обозначить конфликт, где мои герои рассказывали историю от начала и до конца. И ещё, конечно, была озвучка, были титры. Всё, больше ничего не было: конец фильма.

— А где авторская позиция? — возмущались мои начальники. — Мы не шарашкина контора какая-то. Вы, в конце концов, за кого? Здесь уж надо определиться, чтобы не путать тех, кто находится по ту сторону экрана. Нет, путать людей не надо!

Вопрос ставился ребром: за кого я? Это надо было понимать так: я за красных или за белых? А может, я за серо-буро-малиновых?

Я был за всю историю, увиденную мной в жизни, целиком. Без дробления на части.


Каким-то загадочным образом мою первую не-правильную «без авторской позиции» киношку поставили в эфир. На фоне других работ она смотрелась одиноко, как степной волк.

На летучке по итогам недели её признали лучшим материалом и повесили на так называемый «красный гвоздь» — центральное место на доске объявлений Гостелерадио республики. Плюс ко всему — пришёл мешок писем: интернета тогда не было, люди писали на бумаге, пользуясь перьевыми или шариковыми ручками, конвертами и почтой.
 
Потом вышло второе моё кино. Всё повторилось. Потом я снял третье, четвёртое, пятое — и пошло, и поехало.
 
Опять же — если смоделировать ситуацию, что вместо моих киношек я стал бы клепать привычные репортажи, интервью, тяжеловесные пафосные программы с говорящими головами на 50 минут, вряд ли мне улыбнулся постоянный эфир. Да, возможно, засвечивался бы время от времени. Что касается прямого эфира — то до него меня не подпустили бы и на пушечный выстрел: зелен ещё, не съел пуд телевизионной соли; кроме того, не коммунист — неизвестно, что могу ляпнуть в камеру.
 
Только смонтированный материал и был для меня возможен. Потому что его потом могли отсмотреть, одобрить к эфиру или не одобрить, взвесив — с точки зрения новомодных перестроечных парадигм — все «за» и «против».


Я не вымучивал концепцию своего проекта. Она появилась на свет сама собой. И в момент решила все проблемы: и с моей непартийностью, и с авторской позицией.
Суть её состояла в том, что не важно было, за кого я. Важно, чтобы большевики увидели, что моё кино для большевиков, горбатые — для горбатых, ангелы во плоти — для ангелов.



«Образ в кино строится на умении
выдать за наблюдение своё ощущение объекта…»
Андрей Тарковский, «Запечатлённое время».



— Как интересно-то: чем дальше в лес — тем больше дров, — сказала Бела. — Всё так, и всё не так… Да, я поняла: при включённой камере кретин — не всегда кретин… «без камеры» подонок чаще всего — это подонок… Ты не поверишь, но я хорошо помню архитектуру твоих киношек.

— Не поверю. «Свежо предание…»

— Не надо хохмить. Как заезженная пластинка. Вот — по-твоему — неправильный сценарий: главный персонаж, он или она, прогуливается по Невскому проспекту; из ближайшего переулка появляется лошадь; поравнявшись с человеком, она — неожиданно для всех — умудряется лягнуть его. Это скучно. И это неинтересно.

— А какой сценарий — по-моему — правильный?

— Очаровательная дама (или какой-нибудь другой типаж) прогуливается по вечернему Невскому проспекту при полном классическом параде: в вечернем платье и туфлях на шпильке; из переулка появляется вороной масти жеребец; и в тот момент, когда он пробегает мимо дамы, она — неожиданно для всех — умудряется своей левой ножкой изящно лягнуть несчастное животное. Конфликт обозначен. Это не скучно. И это интересно.

— Теперь верю. Потому что такова жизнь, где совмещается несовместимое, где ложь неотличима от правды, где ненависть неотличима от любви. А далее?

— Далее очевидцы необычайного — и обычного — происшествия рассказывают о своих впечатлениях. Они разные, потому что разные люди видят случившееся по-разному.

— Например?

— Например, в момент удара очаровательная дама так высоко поднимает ногу, что окружающие видят её чулочек, с кружевным рантом вверху его, и с классическим швом сзади его.

— А далее?

—  Далее пострадавший жеребец — на чистейшем французском! — размышляет в камеру о возможных (и невозможных) причинах конфликта. Далее о мотивах своего поступка говорит сама дама. Далее мы опрашиваем всех, кто видел происшедшее. Мнения тех, кто справа. Мнения тех, кто слева. Мнения тех, кто посередине. Всё, конец фильма. «Свежо предание»?

— Предание безупречно. И — без сарказма — истинно. Verum in caeco est!

— Лес рубят — щепки летят. Байки про твои командировки, пусть и галопом по Европам, но мы — будем так считать — отработали. Настала очередь озорным повествованиям о твоих ассистентках. «Был мягок шёлк её волос и завивался, точно хмель…»

— «Она была душистей роз — та, что постлала мне постель…»  — продолжил я.

— Сколько их было, этих ассистенток? Десяток? Сто?

— «Миллион», — ответил я. — Рассказать обо всех не могу. Это не представляется возможным.

— Обо всех и не надо. Чтобы понять, что есть океан, достаточно исследовать — по признакам и свойствам — одну его капельку...


 * * * * * *

Nota bene. Этот предельно короткий текст о ТВ советских времён - лишь фрагмент романа "Бела + Макс", книжная версия которого есть в Озоне, Читай Городе" и т.д.