Перевал на пне

Шс. Шс. Шс.

Разгребая листву на своей дороге, он вышел на поляну. Утирая капли пота, что выступили на лбу, мужик осмотрел окрестность. И тут он - пенёк. Он непроизвольно кивнул головой, и в мыслях проскочила детская радость. Он пожал плечами. Пытаясь выдавить улыбку, он лишь вздохнул, но, когда начал приближаться к пню, она сама появилась на его лице. Такая тяжёлая, что бывает у каждого работяги. Колени ныли, умоляя поскорее сесть. Спина, на которой рюкзак, сопротивлялась, но была вынуждена дотащить его. А веки? Веки смыкались, желая поскорее лечь и задремать. Лямка рюкзака начала соскальзывать под мокрой от пота футболкой. И как только он её поправил, плечи, которые взмывали болью от малейшего шороха, заставили его взбодриться. Сегодня он замахивался так, что потом приходилось перевязывать руку. Иногда улыбка сверкала, отражаясь в лесном ручье на водопое. Бывало, когда совсем туго шло, он садился под дерево и утыкался лбом в колени, изредка всхлипывая.

Дойдя до того самого перевала, он положил рядом вещи, достал пепельницу и поставил её на второй пень, что был неподалёку.

Шс. Шс. Шс.

Бескрайнее небо расстелилось над головой, показывая всем своё сапфировое отражение. Луна уже давно вышла на смену, одаривая это поле приятным свечением.

Мужик поставил керосиновую лампу рядом с пепельницей.

Холодок, что достаёт до костей, бродил среди еловых веток, заставив мужика спрятаться под плед. Последняя сигарета в пачке. Он один. Достав сигарету и положив пачку в боковой карман походного рюкзака, он посмотрел на свои руки. Мозоли. Шершавые и грубые. Тронешь - как камнем об камень. Под ногтями - зола. Взгляд упал вниз. Ботинки в грязи. Рука сама потянулась к усам. Он поправил их и, достав зажигалку, покрутил её меж пальцев.

Подбросил. Поймал. Подбросил. Поймал.

Вдох. Выдох. Пар изо рта вышел, поспешно растворяясь в воздухе. Он положил сигарету на свои губы и поджёг её. Дым струйкой ударился вверх, ударяясь об еловые шишки.

Шс. Шс. Шс.

В тишине, где время мерят не часы, а падение перезрелой шишки, он сидел и смотрел на свою лампу. И труд его здесь тяжелел иным весом - тем, что не измерить усталостью в пояснице. Он вдруг понял, без слов, одними ноющими руками: он не строитель. И никогда им не был. Он - повитуха при этой зеленой, безмолвной стихии, что рожает жизнь без его ведома, а он лишь помогает ей разродиться светом. Его зазубренный топор, лежащий сейчас у ног, - разве он несет смерть? Нет, он - камертон, которым проверяют, не сфальшивила ли ветвь. Каждая спиленная сушина - не труп, а освобожденная нота. Та самая пауза, в которую проникнет солнце, а затем прольется дождь. Он стянул вязанку хвороста с плеча, и спина запела от облегчения, а он усмехнулся боли: сгибаться под этой ношей - значит кланяться тому сеянцу, что проклюнется сквозь перегной его собственных усилий через полвека после того, как самого его склюют в землю. Он глубоко затянулся, и дым смешался с паром его дыхания. Лес не воюет с ним, а заключает безмолвный договор: не выжечь, не подстричь под линейку, а лишь убрать лишнее, чтобы сокровенный рисунок проступил яснее. Он держал в руках не сигарету, а собственную тяжесть - ту, что копилась годами внутри, как бурелом. И убирать его было некому, кроме него самого. В этом и была вся правда его усилия: он любил сад, тени которого ему никогда не увидеть, и тяжесть этой любви была единственной мерой, с которой он подходил и к дереву, и к собственной душе.

Шс. Шс. Шс.

Остатки пепла летели вниз, пока мужик смотрел в небо, и, когда листва в очередной раз запела от ласки едва заметного ветра, он потушил её о пепельницу.

Достав из рюкзака свой спальный мешок, он, потягивая спину, в последний раз посмотрел вокруг. Это его местность.

Местность, что на следующее утро точно не будет прежней.