Глава 31. Финиковые пальмы. Foursome. Крепость

Уже на третий день по приезде на Мальту я встретился с двумя Полями, с которыми работал в книжной фирме: Кондратьевой, которую все на работе величали Кондрой, и Поливко по прозвищу Пол. Мы списались с Пол ещё до моего отъезда – они прилетели на Мальту за пару недель до меня и работали администраторами в отеле Golden Bay на северо-западной оконечности острова. Пол попросила привезти с родины блок Rothmans Mint и буханку бородинского хлеба, но, уловив дрожь вожделения в строчках её электронного письма, я сразу догадался, по чему больше всего скучают наши люди на чужбине. Вместо одной буханки я купил три. И заодно три блока сигарет, на всякий случай.

Обе Поли взяли выходной на работе и приехали ко мне с ночёвкой – благо, в доме, который я снимал на пару с ещё одним беларусом-эмигрантом, была свободная гостевая комната, куда они и заселились. Дом, надо сказать, был шикарный – во всяком случае, по моим меркам: он располагался в пригородном спальном районе и имел выход на задний дворик с финиковыми пальмами и плодоносящими круглый год бананами, а с крыши открывался восхитительный вид на бескрайние просторы Средиземного моря. Цена, конечно, тоже кусалась, но я решил: шиковать, так шиковать. Тем более, зарплата помощника повара в Форте обещала с лихвой покрыть стоимость аренды. Тогда мне казалось, что я въехал в собственную личную утопию: пальмы, бананы, море, солнечные зайчики на мраморном полу. Но утопия, как известно, имеет привычку рассыпаться под натиском реальности.

Накануне приезда девчонок я подмигнул своему соседу и попросил раздобыть для нас «кое-чего». Парень оказался не промах и сразу понял по моим намёкам и недоговоркам, в чём заключалась суть заказа. Он лишь уточнил: «Камень, мягкий, или трава?» Будучи не сильно искушённым в различных сортах, я предложил ему выбрать что-нибудь на свой вкус. И, надо сказать, его выбор меня вполне удовлетворил. Трава оказалась душистой, с пряным средиземноморским оттенком – совсем не чета той вялой гидропонике, что мы курили на кухнях в Минске.

После полуночи Кондра, нарочито зевнув, удалилась в гостевую комнату, а мы с Пол продолжали оживлённо беседовать, ежеминутно потягивая сизый дымок из глиняной трубочки. Мой слегка затуманенный взгляд всё время невольно сползал на её откровенно выглядывавшую из-под тесного топика грудь. Сделав очередную затяжку, я почувствовал подозрительное шевеление ниже пояса. В следующую секунду импульс передался моей правой руке, и она без спроса потянулась и коснулась Полиного соска сквозь полупрозрачную ткань майки. Я мельком взглянул Пол в глаза и обнаружил, что они томно прикрыты, а нижняя губа плотно закусана аккуратными, белыми зубами. Я вытянул шею и вдумчиво, протяжно поцеловал её в зубы. Ощущение было такое, будто целуешь дельфина – головокружительное и сногсшибательное. Мне вспомнилось, как я однажды плавал с дельфинами в океанариуме – но они были куда более равнодушными.

Мы зажгли с ней прямо на кресле, находя особую прелесть в его неудобности. В какой-то момент дверь в гостиную тихо приоткрылась, мой сосед неслышно подошёл к кухонному столу, налил воды из фильтра в стакан, старательно делая вид, что не замечает возню в кресле, и так же тихо ретировался. В последующие несколько дней он смотрел на меня с едва скрываемым восхищением, как на рок-звезду, и я благосклонно принимал этот взгляд, не подозревая, что очень скоро моя звезда закатится за горизонт, прихватив с собой всю мою самонадеянность.

С утра мы вели себя так, будто ничего не случилось. Я лишь изредка выхватывал подозрительные взгляды, которые бросала на нас Кондра, когда мы с Пол мыли в раковине посуду в четыре руки. Возможно, она что-то слышала, возможно, догадалась по тому особому запаху, который остаётся на подушках после ночи любви, а может быть, просто завидовала – я не знаю, как устроена женская интуиция, но знаю точно, что она всегда включается в самый неподходящий для мужиков момент.

Мы с Полями повадились устраивать по выходным совместные вылазки в отдалённые уголки острова. Совершили экскурсию в Мальтийский университет в Валетте, который, как оказалось, был одним из старейших в Европе, и в своё время, согласно неофициальной биографии, здесь изучал английский язык сам отец народов Ким Чен Ир. Мы посмеялись над этим фактом, сфотографировались на фоне барочных арок, выпили апельсиновый сок из бумажных стаканчиков, и это помогло нам почувствовать себя почти туристами, а не гастарбайтерами, спасающимися от тоски по родине.

Путешествуя, мы останавливались в хостелах, либо снимали апартаменты на одну ночь. За неимением достаточных средств, нам чаще всего приходилось делить одну двуспальную кровать на троих: на одной стороне мы занимались любовью с Пол, затыкая друг другу рты подушкой, а на другой всю ночь раздражённо вздыхала и ворочалась Кондра. Я отчётливо слышал её зубовный скрежет в темноте, но тогда это казалось забавным – ну, подумаешь, подруга ревнует или злится из-за прерванного чужими стонами сна. Я был слишком поглощён своим либидо, чтобы замечать мелкие предзнаменования.

Через два месяца с начала нашей близости, Пол взяла отпуск на работе, чтобы слетать на пару недель в Беларусь, повидаться с родственниками и друзьями, а заодно пополнить запасы сравнительно дешёвых сигарет, гречки и ароматного хлеба, усыпанного кориандром. Я, ничтоже сумняшеся, выдвинул ей условие: обязательно пересечься с Алиной и вручить от меня букетик подснежников и открытку к 14 февраля. Помню, как она странно посмотрела на меня, но согласилась. Видимо, в тот момент в её голове начал созревать план маленькой, но точечной мести.

Через день я получил по электронной почте отчёт о выполненном задании, сопровождавшийся восторженным описанием встречи с бывшими коллегами по книжному бизнесу. А ещё спустя неделю пришло письмо, которое повергло меня в глубочайшее уныние:

U menia rezko nachalis' problemy v intimnoy oblasti. Ia sdelala analiz, obnaruzhili hlamidioz. Priznavaisia, eto ot tebia?

Вот это удар, что называется, ниже пояса! От кого я мог подхватить эту заразу? Я принялся усердно вспоминать все свои предыдущие связи, из которых наибольшее подозрение вызывала Уля Меньшикова – та ещё бестия с шахматными зубами и непредсказуемым нравом. В тот же вечер пришло подтверждение от Пол. Она написала, что её предыдущий парень, аккаунт-менеджер книжной фирмы Тимофей Пылич (которого все называли Тим Пыл), признался ей в том, что у него такое же заболевание, которое он подхватил, завертев шуры-муры с Улей после расставания с Пол. Вот и обнаружился корень зла! Однако больше всего меня поразило в этой истории то, в какой любовный четырёхугольник мы все угодили. В английском языке есть понятие threesome – секс на троих. А у нас, получается, образовался целый foursome. Это показалось мне в тот момент просто невероятным, каким-то даже магическим пересечением судеб. Мы были не просто любовниками и коллегами – мы были звеном одной биологической цепочки, замыкающейся на микроскопической бактерии, которой, судя по всему, было совершенно наплевать на наши романтические перипетии.

Узнав о Полином диагнозе, на следующий же день я побежал в больницу и первым делом сдал кровь и мочу на анализ, после чего засел в интернет-кафе и разослал имейлы с осторожной рекомендацией сходить к гинекологу всем своим недавним партнёршам: Анфисе, Маше Роборучке, Анне с ложкой, Алине. К огромному сожалению, контакты Евы не сохранились, и мне пришлось смириться с этим грехом. Я написал письма с максимальной деликатностью, на которую был способен, но деликатность в данном случае была сродни тому, чтобы сообщить человеку, что он вступил в лужу, когда тот уже по пояс в грязи. Я знал, что Алина, получив такое послание, будет в ярости. Но я также осознавал, что лучше пусть грязная, но правда, чем красивая ложь, которая когда-нибудь непременно вылезет боком.

Я залез в папку «Входящие» и обнаружил письмо от Пыла. Мои руки похолодели, а лоб покрылся испариной. Опасливо открыв сообщение, я окунулся в потоки матерной грязи и обзывательств, которые обдали меня, как ушат помоев. Самым цензурным выражением было «ах ты, кобелина», а про остальные эпитеты я, пожалуй, умолчу. Но я не обиделся на его реакцию. Обижаться было не на что, ведь, в конце концов, это я увёл у него подругу, на которой он, кстати, собирался жениться. Я сидел в интернет-кафе, пил растворимый кофе и чувствовал себя персонажем древнегреческой трагедии, где боги решили позабавиться, скрестив судьбы нескольких офисных работников на маленьком каменистом острове посреди Средиземного моря.

Когда Пол вернулась на Мальту, наши отношения уже не возобновились, хотя мы продолжали перебрасываться имейлами раз в пару недель, обсуждая результаты анализов и возможные варианты лечения. Кстати говоря, мои анализы, равно как и повторно сданные спустя месяц, не подтвердили наличие болезни, и я смог, наконец, спокойно выдохнуть и размеренно обдумать всё произошедшее за последние месяцы. Мой организм, словно средневековая крепость, отразил атаку, тогда как Пол и Пыл отправились на дорогостоящий курс уколов. Ирония судьбы заключалась в том, что я остался чист, как стёклышко, но чувствовал себя при этом грязнее всех.

Была ли интрижка с Пол изменой в подлинном смысле этого слова? Ну, как посмотреть. Официально мы с Алиной ещё не были женаты, поэтому, можно сказать, что не совсем. Я утешал себя мыслью о том, что уж больно соблазнительной была Полина грудь, а ещё более соблазнительной – перспектива не остаться в одиночестве на целый год, в чужой стране. Однако, как мы видим, всё хорошее тоже в конце концов заканчивается. И заканчивается оно чаще всего не в красивых декорациях заката над морем, а в больничном коридоре или перед экраном монитора с разгромным письмом.

Сейчас, много лет спустя, я сижу в инвалидном кресле на балконе своей усадьбы с открывающимся видом на Бискайский залив, пытаясь восстановить в памяти ту мальтийскую историю. И знаете, что я думаю? Финиковые пальмы, бананы, дымок из трубочки – вся эта экзотика давно стёрлась из памяти, оставив после себя лишь смутные, выцветшие картинки. А вот тот вечер в интернет-кафе, когда я читал зубодробительное письмо от Пыла, я помню до сих пор – вплоть до запаха растворимого кофе и того, как у меня онемели пальцы, когда я открывал его послание.

Мы все разъехались кто куда. Пол, кажется, выскочила за какого-то итальянца и осела на Сицилии. Кондра долгое время работала няней на круизных лайнерах и иногда ставила лайки под моими постами в фейсбуке. Тим Пыл, поговаривают, спился (чуть было не написал «спылся» – оговорочка по Фрейду) – но точно не знаю, не уточнял. Уля Меньшикова, как я уже говорил, в конце концов, вышла замуж за сына Михалыча и родила двоих сыновей.

Я не испытываю сейчас ни стыда, ни гордости за те события. Они просто были. Как был тот год на Мальте, были все эти женщины, был хламидиоз, который чудесным образом обошёл меня стороной. Я даже не могу сказать, что это был ценный жизненный опыт – слишком пафосно. Скорее, просто эпизод, который со временем оброс бытовыми деталями и потерял свою остроту, как нож, которым нарезали лимоны и бросили в сушилку, забыв отмыть.

Я отправляю писаря Степаныча спать до следующего утра (сегодня его услуги больше не понадобятся), силой мысли запускаю программу «умного» пьезо-чайника на медленное кипячение, чтобы заварить себе на ночь матэ в тыквенной калабасе, и размышляю о том, что в двадцать с небольшим мы все кажемся себе главными героями захватывающего романа, а к шестидесяти начинаем понимать, что это был всего лишь черновик, набросанный на салфетке в дешёвой забегаловке. И хорошо, что черновик. Потому что, если бы всё это напечатали и издали, мне бы сейчас было неловко даже собственным детям в глаза смотреть.

А Мальта – она как была, так и осталась, в том Средиземном море, в том далёком году. Со своими пальмами, солнцем и глупыми историями, которые, наверняка, уже никто, кроме меня, и не вспомнит в подробностях. Да и я с каждым годом помню всё хуже и хуже.


Продолжение следует...