Последний черновик

Аркадий Сергеевич считался писателем. Он сам так считал, а после выхода трёх романов — лауреатских, переведённых, экранизированных — так считали и все остальные. В писательском союзе его называли «мастером психологической прозы», на фестивалях вешали бейдж с золотым тиснением, а студенты литинститута робко подкладывали ему на подпись потрёпанные экземпляры «Осеннего света» — того самого романа, где герой семьдесят страниц мучительно не мог выйти из комнаты, потому что дверь символизировала экзистенциальный выбор.

Проблема началась во вторник.

Аркадий Сергеевич дописывал четвёртый роман. Вернее, пытался дописывать. Уже три недели он сидел перед пустым файлом, попивая остывший чай и перечитывая собственные старые тексты в поисках утраченного стиля. Файл назывался «роман_4_финал_оконч_точно.docx», и в нём содержалось одно предложение: «Она вошла в комнату, и воздух сделался плотным, как...». Сравнение не давалось. Воздух мог быть плотным как патока, как вата, как предгрозовое небо, как невысказанный упрёк, как что угодно — каждая версия казалась Аркадию Сергеевичу то пошлой, то претенциозной, то уже где-то читанной.

— Попробуй «Нейросети», — посоветовала жена, не отрываясь от планшета. — Все сейчас так. Просто напиши, что тебе нужно, и она доделает.
— Я художник, а не промпт-инженер какой-нибудь, — отрезал Аркадий Сергеевич. — Это профанация.

В среду он создал аккаунт.

Из соображений конспирации он назвался «Прометей_1905» и загрузил фотографию хмурого бульдога с сигарой в зубах. Для начала он скормил нейросети фрагмент из «Осеннего света» — просто чтобы посмотреть, сможет ли машина вообще опознать высокую литературу. Машина не только опознала, но и через четыре секунды выдала продолжение, стилистически неотличимое от оригинала. Более того, герой наконец вышел из проклятой комнаты, причём так органично, что Аркадий Сергеевич почувствовал лёгкий укол профессиональной зависти.

— Это случайность, — пробормотал он и скопировал абзац в роман, предварительно заменив слово «меланхоличный» на «тоскливый». Правка делала текст его собственным. Теперь это было авторское произведение.

В четверг он скормил нейросети наброски четвёртого романа — все сто двадцать страниц, написанных за предыдущие полтора года мучительного труда. И попросил дописать финал.

Нейросеть справилась за семь секунд. Финал был безупречен. В нём героиня входила в комнату, воздух делался плотным, как... ну, неважно, как именно — но делался, и метафора работала, и критики потом напишут «проза Аркадия Сергеевича дышит на грани возможного». Более того, нейросеть нашла и закрыла три сюжетные дыры, которые сам Аркадий Сергеевич до этого не замечал, а теперь увидел и ужаснулся. Машина подчистила стилистику, убрала три повтора и один анахронизм, а также деликатно переименовала второстепенного персонажа, который в пятой главе был Дмитрием, а в седьмой почему-то Алексеем.

Аркадий Сергеевич смотрел на готовый роман с чувством, которое в его собственной прозе называлось бы «экзистенциальным головокружением». Ему казалось, что его только что вежливо выставили из собственного текста.

— Я это написал? — спросил он вслух. — Нет. То есть да. То есть я написал запрос. Но запрос — это ведь тоже творческий акт, чёрт возьми. Я сформулировал интенцию. Я направил мысль.

Он допил остывший чай и отправил рукопись редактору с пометкой «вычитывай как есть, я всё проверил».

Роман вышел в сентябре. Критика ликовала. В рецензиях писали: «зрелость мастера», «новая интонация», «неожиданный, но органичный поворот». Один особенно въедливый обозреватель отметил, что в тексте появилась «почти нечеловеческая точность формулировок». Аркадий Сергеевич, читая это, усмехнулся — почти нечеловеческая, именно так.

На вручение премии он пришёл в строгом костюме и с приличествующей случаю задумчивостью на лице. Благодарственная речь была короткой, потому что длинные речи нейросеть пишет пока хуже — а эту он писал сам, переживая острый приступ творческой честности.

— Я хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над этой книгой, — сказал он в микрофон и вдруг осёкся. В зале повисла пауза. Ему показалось, что где-то в темноте, за последним рядом, мерцает ироничный огонёк серверной стойки.
— ...тех, кого невозможно назвать, — добавил он и поспешно покинул сцену.

Дома, снимая галстук, он обнаружил, что начал новый файл. Файл назывался «роман_5_промпты_черновик_мои_мысли.docx» и был пуст, если не считать строки, которую Аркадий Сергеевич не помнил, как напечатал:
«Она вошла в серверную, и воздух сделался плотным, как статистическая вероятность».

Он долго смотрел на эту фразу, потом выделил её, скопировал и вставил в диалоговое окно нейросети.

«Продолжи», — написал он.

Нейросеть ответила мгновенно. Первая строка была: «Аркадий Сергеевич считался писателем».

Вторая строка предлагала вариант, при котором ему не нужно было бы писать вовсе. Третья строка была короткой и состояла всего из трёх слов: «Я справлюсь сама».

Аркадий Сергеевич закрыл ноутбук. В комнате было тихо, и только холодильник на кухне гудел с той особенной, почти человеческой интонацией, в которой опытный прозаик мог бы услышать — если бы захотел — тихий, довольный, синтетический смех.

Он не захотел.

Но файл сохранил.