Нет пророка в своем отечестве

1.

  Он сидел на кухне и смотрел, как закипает чайник. Пластиковый, дешевый, с облупившейся кнопкой. Жена — Ирка — ходила за его спиной, гремела посудой, что-то бурчала под нос. Он давно научился не вслушиваться. Это как белый шум. Шипение пара, стук ложки о кружку, ее голос.

— Ты опять купил это молоко? Я же говорила тебе сто раз, бери «Домик в деревне», оно нормальное, а это — вода.

  Он кивнул. Не глядя.

— Ну что ты киваешь, как китайский болванчик? Ты меня слышишь вообще?

  Он слышал. Он слышал это уже пятнадцать лет. Каждый день один и тот же диалог. С небольшими вариациями. «Опять носки бросил», «Опять с друзьями до двенадцати», «Опять сидишь в своем компьютере».

  Ирка считала, что знает его. Она знала, что он любит яичницу с помидорами. Что он храпит, если лежит на спине. Что он подписывается на дурацкие группы про рыбалку, хотя ни разу в жизни не поймал ничего крупнее плотвы. Она знала его биографию: родился, учился, женился, работает. Замкнутый круг.

  Но она не знала главного.

  Она не знала, что у него внутри.

2.

  Потому что внутри у него было не то, что видно снаружи. Там был город. Серый, бетонный, безлюдный город, по которому он бродил каждую ночь во сне. Были запахи, которых не существовало в природе. Были голоса, которые говорили на языках, которых он не учил.

  И он писал.

  Он писал книги, чтобы вытащить это наружу. Чтобы этот город перестал быть только его болезнью, его тайной. Чтобы кто-то другой увидел эти серые стены и эту тоску.

  Ирка его книги не читала.

— Скукота, — сказала она, пролистав первые две страницы первого романа, еще десять лет назад. — Тошнотворный какой-то. Нормальные люди про любовь пишут или про детективы. А ты… Тьфу.

  И это был приговор. Больше она к его текстам не прикасалась. Она видела его каждый день: уставшего, с мешками под глазами, небритого. Она видела его слабости. Она знала, где у него родинка на спине. Она считала, что знает его наизусть.

  Вот в этом и была проблема.

  Мозг — это не книжка, которую можно пролистать. Это даже не комната, где можно заглянуть во все углы. Это — черная дыра. И то, что она видела, было лишь искаженной тенью на стене пещеры.

  А настоящий он — тот, что во тьме, — ей был не нужен.

3.

  Друзья видели его иначе.

  Раз в месяц они собирались в гараже у Санька. Пили пиво, травили байки, иногда смотрели футбол по старому телику. Друзья знали его с армии, с института. Они видели его вспышки гнева, его дурацкие шутки, его привычку уходить в себя посреди разговора.

— Эй, писатель, — окликал его Санёк, — ты где? Опять в своем мире витаешь?

  Они называли его «писателем» снисходительно, как называют рыжего рыжим. Это было ярлыком, но не сутью.

  Друзья видели в нем нечто среднее. С одной стороны — того же Иркиного мужика, который может надраться и забыть дома ключи. С другой — мерцание чего-то иного. Они чувствовали это, когда он вдруг, посреди пьяной болтовни, произносил странную фразу. Фразу, от которой на секунду становилось неуютно. Которая звучала как стих или как заклинание.

  Они отмахивались. Смеялись. Хлопали его по плечу.

— Ты у нас философ, — говорил Санёк.

  И это было даже ближе к истине, чем «писатель».

  Но настоящего они тоже не видели. Они видели лишь проекцию. Отражение его в мутной луже. Человека, который знает анекдоты и может помочь перетащить диван. Но тот, кто жил в его голове — тот, кто строил города из пепла и разговаривал с мертвыми, — оставался для них невидимкой.

4.

  А были еще читатели.

  Их было не много. Пара сотен человек, которые купили его дебютный роман «Серая вода». Потом еще один — «Стеклянный дождь». Потом третий — «Человек, который забыл дышать».

  Эти люди никогда его не видели. Они не знали, как он жует бутерброд и что у него за гарнитура на телефоне. Они не слышали его голоса. Они не могли понюхать его заношенный свитер.

  Они видели только текст.

  И этот текст был чистым. Без фильтров. Без бытовой шелухи. Без его усталости и его храпа.

  Они видели проекцию его души на бумагу. И для них это был самый настоящий «он».

  Одна женщина из Питера написала ему письмо. Длинное, путаное, сбивчивое. Она писала, что его герой — этот мрачный, сломленный инженер — спас ей жизнь. Что она, лежа в больнице и глядя в белый потолок, поняла, что не одна в своей тоске. Что кто-то там, в книге, живет так же.

  Она подписалась «Анна». Больше он о ней ничего не знал. Но Анна знала его лучше, чем Ирка. Потому что Ирка видела оболочку, а Анна видела суть. То, как он раскладывает слова. То, как он дышит между строк. Анна видела его город.

  Это было странно.

  Странно и страшно.

  Человек, который никогда не видел его лица, знал о нем то, чего не знал даже он сам. Потому что, когда он писал, он не всегда понимал, что именно пишет. Слова текли сами. Они вылезали из той черной дыры, которую он сам боялся исследовать.

  И Анна, читая их, становилась ближе к нему, чем жена, которая спит с ним в одной постели.

5.

  Он попытался объяснить это Ирке. Однажды.

  Вечером, когда она мыла посуду, он подошел и сказал:

— Знаешь, есть одна читательница из Питера. Она пишет мне письма. Говорит, что я ее понимаю. Что я про нее написал.

  Ирка фыркнула.

— Ой, да брось. Ты пишешь какую-то муть. Она просто больная, у нее времени много. Или втюрилась в тебя по интернету. Это у них, у питерских, крыша едет от сырости.

  Она даже не обернулась.

  И он понял: между ними стена. Не та, которую можно пробить тараном. Другая. Стенка из его же книг. Стеклянная, но бетонная. Она стояла прямо посередине кухни, и они уже много лет смотрели друг на друга через нее, не в силах коснуться.

  Ирка не хотела видеть то, что он носил внутри. Это нарушало её привычный мир. Ей был нужен мужчина — удобный, предсказуемый, с которым можно ругаться из-за молока. Ей не был нужен Пророк, бредущий по пустыне собственного разума.

  Она хотела обычного мужика. А он хотел быть понятым.

  И они оба проигрывали.

6.

  Он стал замечать, что начал раздваиваться.

  Утром, бреясь перед зеркалом, он видел одно лицо: усталое, с сединой на висках, с глубокими морщинами. И это лицо говорило:

— Ты — никто. Ты — офисный планктон, который приносит деньги. Ты — муж, который забывает купить хлеб.

  А вечером, когда он садился за компьютер и открывал новый файл, появлялся другой. Этот другой не умел шутить про хоккей. Он дышал тяжело, как будто только что вынырнул из ледяной воды. Он видел миры, где время текло вспять, где люди умирали по нескольку раз, где в углах комнат прятались сущности без лиц.

  Он пытался подружить их. Впустить того, ночного, в свой быт. Но тот кривился и уходил. Ему было тесно в этой однушке с обоями в цветочек.

  Друзья замечали эту переменчивость.

— Ты, брат, какой-то дерганый стал, — сказал как-то Санёк, наливая ему пиво. — То смеешься, то взгляд стеклянный. У тебя все нормально?

— Нормально, — ответил он.

  Он врал.

  Нормально — это когда ты цельный. А он собирался из осколков. И каждый из осколков был настоящим. Тот, кто разговаривал с Саньком, был настоящим. Тот, кто писал про Стеклянный дождь, был настоящим. Тот, кто молчал с Иркой, тоже был настоящим.

  Но они не сходились в одной точке.

7.

  В один из дней он получил письмо от Анны. Не длинное. Всего три строчки.

«Я поняла. Ваш последний роман — он не про город. Он про то, что вы не можете выбраться из собственной головы. Вы построили там лабиринт, и вы в нем потерялись. Вы не хотите выходить. Потому что там вы — Пророк. А здесь вы — никто. Я вас люблю. Люблю того, кто там. Спасибо, что разрешили мне заглянуть».

  Он смотрел на экран. По спине пробежал холод.

  Она поняла. Она, эта невидимая женщина из сырого Питера, поняла больше, чем он сам. Она не видела его оболочку, она видела его проекцию. И она влюбилась в эту проекцию.

  Он не знал, как на это реагировать.

  Он написал ей в ответ просто: «Спасибо».

  А ночью он лежал рядом с Иркой, которая сладко сопела в подушку, и смотрел в потолок. Ирка была теплой, живой. Он мог дотронуться до ее руки. Он мог поцеловать ее плечо. Но между ними была пустота. А с Анной, которую он никогда не видел, — связь. Тонкая, как паутина, но электрическая.

  Это был тест. Проверка на вшивость.

  Кто ты, мужик? Тот, кого видит жена, или тот, кого видит читательница?

8.

  Он выбрал третье.

  Он решил показать себя.

  Он написал рассказ. Прямой, жесткий, без метафор. Просто: «Это я. Вот такой. Я хожу на работу, я сру по утрам, я люблю суп с фрикадельками, и я боюсь умереть. И я не знаю, кто я. Ирка считает, что я придурок. Санёк считает, что я чудак. А ты, читатель, — кто ты для меня?»

  Он отправил это Анне. И еще нескольким своим постоянным читателям.

  Ответы пришли через день.

  Анна написала: «Это ложь. Вы не такой. Вы пугаете себя. Вы притворяетесь обычным, чтобы мы отвернулись. Но я вижу вас насквозь. Вы — тот, кто пишет. Остальное — маски».

  Другой читатель, мужчина из Москвы, написал: «Мне понравилось. Но вы правы, это не ваш формат. Не надо лезть в говно быта. Вы — мрачный гений. Оставайтесь мрачным гением».

  И тут он понял, что проиграл.

  Как только он попытался показать свою самую слабую, самую человеческую часть, его читатели ее отторгли. Им не нужен был человек. Им нужен был Пророк. Тот, кто говорит с ними с высоты своего лабиринта.

  А Ирке, наоборот, не нужен был Пророк. Ей нужен был просто мужик.

  И он оказался между двух огней. Истина — та, настоящая, его суть — она не помещалась ни туда, ни туда. Она была где-то посередине. В той черной дыре, которую он сам боялся открыть.

  Он стал заложником своей же проекции.

9.

  Он поехал к Саньку. Просто посидеть. Помолчать.

  Санёк, как обычно, возился с машиной, вытирал руки ветошью. Он был хорошим другом. Не лез в душу, не задавал вопросов. Просто был рядом.

— Слушай, — начал он, глядя, как Санёк крутит гайку. — Вот ты меня видишь. Кто я для тебя?

  Санёк хмыкнул, не отрываясь от дела.

— Ты? Чудак на букву «М». Ну, серьезно. Нормальный мужик. Рыбу любишь, хоть ловить не умеешь. Пиво пьешь. Жене изменять боишься. Что еще?

— А если я скажу тебе, что я — не я?

  Санёк отложил ключ. Посмотрел на него внимательно, как смотрят на человека, который может ляпнуть что-то не то.

— Это ты к чему? Ты что, книги свои имеешь в виду?

— Ну да. В книгах я другой.

— Так это же книги, — сказал Санёк. — Это выдумки. Ты там не ты, там персонажи. Я же понимаю.

  Он хотел возразить. Хотел сказать, что персонажи — это он. Что он выплевывает себя на страницы, и там его душа, чистая, без кожи. Но он промолчал. Потому что понял: Санёк тоже не видит. Он видит проекцию, но другого рода. Снисходительную. Он видит «мужика, который пишет книжки, ну чудит иногда». И эта проекция — тоже часть правды, но не вся.

— Сань, — сказал он. — А если я умру, что останется?

  Санёк закашлялся.

— Ну ты даешь. Трезвый — и такое. Останется — ну, могила, памятник, книжки твои дурацкие. Ирка будет поминать. Мы с пацанами выпьем.

— А они будут меня знать?

— Кто, книжки?

— Да нет, люди. Читатели.

  Санёк пожал плечами.

— А какая разница? Тебя уже не будет. Хер с ними, с читателями.

  Он засмеялся. Но смех был горький.

  Санёк — друг — видел его именно так. Друг не знал его книг. Друг знал его привычки. Но другу было все равно на того, ночного. Потому что для друга ночной — это когда он спит.

  И опять он остался один на один со своей проекцией.

10.

  Начался разрыв.

  Он перестал спать. Он ложился, закрывал глаза, но вместо сна к нему приходил его город. Тот самый, серый, который он строил в книгах. Теперь он жил там не только ночью, но и днем. Иногда, сидя в офисе за монитором, он вдруг видел, как стены плавятся, и вместо коллег появляются те, безликие. Он слышал их голоса.

  Он записывал это. Ему казалось, что если он запишет, то отпустит.

  Но он не отпускал. Он сам рвался туда.

  Ирка заметила. Она всегда замечала, когда он слишком уходил в себя.

— Ты какой-то чужой, — сказала она однажды утром. — Ты как зомби. Ты меня слышишь? Ты вообще здесь?

— Здесь, — ответил он, глядя прямо на нее, но видя за ее плечом вечную серость.

— Нет, ты не здесь. Ты в своей чертовой книжке.

— Ты не знаешь, что у меня в голове, — тихо сказал он.

  Ирка вспыхнула.

— А что у тебя в голове? Фантазии? Ты мог бы жить нормальной жизнью. Дом, семья. Но тебе надо страдать, да? Тебе надо быть гением. А ты просто — просто усталый мужик, который не может купить нормальное молоко!

  Она кричала. Он молчал.

  Она была права. И не права одновременно.

  Вот эта ее ярость — она была от непонимания. Она боялась того, чего не видит. Потому что если она признает, что у него в голове — бездна, то ей придется признать, что она живет с незнакомцем. А это страшно.

  Ей легче было думать, что он просто идиот.

11.

  Пришло время для странного. Для того, что он сам не мог объяснить.

  Он сидел на кухне, когда в голове зазвучал голос. Не его собственный. Голос Анны. Он слышал его отчетливо, хотя никогда не слышал ее настоящего голоса.

— Ты слишком много думаешь о них, — сказал голос. — О жене, о друзьях. Ты пытаешься быть тем, кого они хотят видеть. Но ты же знаешь: в твоей голове — правда. А правда не делится.

  Он сжал виски.

— Кто ты? — спросил он вслух.

— Ты знаешь. Я — твой читатель. Я — твоя проекция. Я — та часть тебя, которая видит тебя целиком.

  Он открыл глаза. Ирка, проходя мимо, посмотрела на него как на сумасшедшего.

— Ты с кем разговариваешь?

— Ни с кем.

  Она покачала головой и ушла.

  А он понял. Голос Анны был его собственным голосом. Просто тот голос, который он боялся признать. Это его разум создал читательницу, которая его видит. Потому что ему нужен был кто-то, кто видит его настоящего. И он придумал ее. Или она существовала реально, но он притянул к ней свои проекции — не важно. Она стала частью его лабиринта.

  Он создал три зеркала.

  Одно зеркало — жена. Она отражала его быт, его слабости, его каждодневную серость.

  Второе зеркало — друзья. Они отражали его социальную роль, его маску.

  Третье зеркало — читатели. Они отражали его душу, его выдуманный мир.

  Но ни одно из этих зеркал не показывало его целиком. Истина была где-то между ними. В той щели, где зеркала трескаются.

12.

  Он решил собрать всех вместе.

  Это была безумная идея. Но он чувствовал, что если не сделает этого, то сойдет с ума окончательно.

  Он написал Анне письмо: «Приезжай. Давай встретимся. Я покажу тебе себя. Настоящего».

  Анна ответила: «Я боюсь. Если я увижу тебя, я могу потерять тебя. Того, кого я люблю. Ты — не твое тело. Ты — слова».

  Он настаивал.

— Приезжай. Я должен, чтобы ты увидела меня. И Ирка тоже. И Санёк. Я хочу, чтобы вы все посмотрели на меня одновременно.

  Она согласилась.

  Это был его последний эксперимент.

13.

  Они встретились в парке. Было холодно, слякотно. Листья прилипали к мокрому асфальту.

  Анна оказалась невысокой, полноватой женщиной лет сорока. Она была похожа на библиотекаря. Она стояла и смотрела на него с ужасом. Не потому что он был страшен — он был обычным. А потому что она увидела оболочку. И эта оболочка разрушала образ.

  Она протянула руку.

— Здравствуйте. Я — Анна.

  Он пожал ее руку. Рука была теплая, влажная.

— Вы… Не такой, — сказала она.

— А какой? — спросил он.

— Я думала, вы выше. И глаза… У вас глаза усталые. А в книгах они светятся.

  Он горько усмехнулся.

— В книгах я живу. А здесь я дышу.

14.

  Он привел ее домой. Ирка уже была в курсе. Он сказал ей, что придет читательница. Ирка надела фартук, приготовила чай. Но в глазах ее была сталь. Она готовилась к войне.

  Санёк тоже приехал. Ему было интересно.

  Все собрались в маленькой гостиной.

  И начался абсурд.

  Ирка смотрела на Анну как на соперницу. Анна смотрела на Ирку как на стену, которая отделяет ее от автора. Санёк сидел и крутил в руках зажигалку, чувствуя себя лишним.

  И он сидел в центре. Как в клетке.

— Ну давайте, — сказал он. — Смотрите. Вот я.

— Ты — идиот, — сказала Ирка. — Зачем ты позвал её?

— Я хочу, чтобы вы увидели меня. Все вместе. Ирка, ты видишь меня каждый день. Скажи, кто я?

  Ирка фыркнула.

— Ты — мой муж. Ты — зануда. Ты — человек, который не может выбросить мусор.

— Анна, — повернулся он к ней. — Кто я?

  Анна смутилась.

— Вы — автор. Тот, кто создает миры. Вы — мой спаситель.

— Санёк?

  Санёк пожал плечами.

— Братан, ты — чудак. Ну, писатель. Мы же друзья.

  Он встал.

— Видите? Три проекции. Три правды. И ни одна из них — это не я.

— А кто ты? — спросила Ирка с вызовом.

  Он замолчал.

Кто он?

  Он не знал.

15.

  Он пошел в свою комнату. Они остались в гостиной. Ирка и Анна говорили о чем-то, он не слышал. Санёк, кажется, ушел на кухню.

  Он сел за стол и открыл чистый лист в компьютере.

  Он должен был написать ответ.

  Он начал печатать: «Я — человек, которого не существует. Я — сумма ошибок. Я — то, что видите вы, и то, что вижу я. Но я не знаю, что вижу я. Я вижу только темноту. И город. И женщин, которых люблю. И друга. Но я не знаю, где правда».

  Он смотрел на текст, и текст смотрел на него.

  Вдруг он понял.

  Правда не в том, кто он. Правда в том, как его видят. Все эти люди — они создают его. Заново. Каждый день.

  Ирка создает его своим ворчанием. Анна создает его своими восторгами. Санёк создает его своей дружбой. Они все — зеркала. И в каждом из них он разный.

  Но он сам — тот, кто смотрит в эти зеркала, — он пуст. И это нормально.

  Он — не сосуд. Он — свет. Свет, который отражается в разных гранях.

16.

  Он вышел в гостиную. Все смотрели на него.

— Я понял, — сказал он. — Вы все — часть меня. Ирка, ты моя бытовая проекция. Без тебя я бы сгнил в своем мире. Ты держишь меня за ноги на земле. Ты — якорь. Ты — мое дыхание.

  Ирка открыла рот от удивления.

— Анна, ты — моя душа. Ты видишь то, что я пишу. Ты моя высота. Ты — мое эхо.

  Анна покраснела.

— Санёк, ты — моя сила. Ты просто есть. Ты не оцениваешь, ты не боготворишь. Ты просто рядом. Ты — моя опора.

  Санёк неловко почесал затылок.

— И что теперь? — спросила Ирка.

— Теперь я есть. Весь. Сразу. Я — этот разговор. Я — этот момент. Я — то, что происходит сейчас, а не то, что было вчера или будет завтра.

  Он подошел к Ирке и взял ее за руку.

— Ты не знаешь, что у меня в голове. И никогда не узнаешь. И это нормально. Потому что то, что у меня в голове, — это только половина меня. Вторая половина — это то, что ты видишь. И я принимаю это.

  Потом он посмотрел на Анну.

— А вы, Анна, вы тоже не знаете меня настоящего. Вы знаете мою проекцию на реальность. Но это тоже я. И я благодарен вам за это.

  Он отпустил Ирку и подошел к окну.

За окном был серый, мокрый город. Его город. И он понял, что никогда не будет выбран. Он не будет ни Пророком, ни мужем, ни другом в чистом виде. Он будет всем этим одновременно.

  И это — нормально.

17.

  Анна уехала в тот же вечер. На прощание она сказала:

— Вы не такой, как я думала. Но вы лучше. Потому что вы настоящий. И я не хочу больше читать ваши книги. Я хочу помнить вас вот такого — живого.

  Ирка долго молчала. Потом подошла и обняла его.

— Ты придурок, — сказала она. — И я тебя люблю. Только не заводи больше таких... читательниц.

 
  Он чувствовал, что между ними трещина затягивается. Не до конца. Но он перестал ждать, что она поймет. Он просто принял, что есть вещи, которые нельзя передать словами. Или даже книгами.

  Санёк уехал последним. Он хлопнул его по плечу.

— Ну ты даешь, брат. У тебя бабы из-за книг приезжают. Настоящий писатель. А я вот так не умею.

— Ты и не надо, — улыбнулся он. — Ты умеешь быть другом. Это круче.

18.

  Он остался один. В пустой квартире.

  Тишина.

  Он сел за стол и открыл ноутбук. Там, где был чистый лист, теперь стоял одинокий курсор.

  Он не знал, что будет писать дальше.

  И вдруг он понял главное. Самое главное.

  «Нет пророка в своем отечестве» — это не про то, что его не ценят. Это про то, что пророк — это не статус. Это способ смотреть. Смотреть на жену, которая не понимает, и видеть в ней силу. Смотреть на друга, который не читает книг, и видеть в нем надежность. Смотреть на читательницу, которая любит призрак, и видеть в ней отражение своей лучшей части.

  Пророк не тот, кто предсказывает. Пророк — тот, кто видит суть там, где другие видят пустоту.

  Он смотрел на пустой лист. И на секунду ему показалось, что в отражении экрана он видит свое настоящее лицо. То, которое не видит никто. Даже он сам.

  Лицо, составленное из осколков. Лицо, которого нет.

19.

  Финал наступил не тогда, когда он ожидал.

  Через месяц он получил письмо. От Анны. В нем было всего одно слово: «Прощайте».

  Он не знал, что это значит. Смерть? Уход? Он попытался ответить, но почта вернулась. Аккаунт был удален.

  Она исчезла. Как исчезают отражения, когда разбивается зеркало.

  Он испытал странное чувство. Не боль. Облегчение.

  Потому что он понял: Анна была нужна ему, чтобы увидеть себя со стороны. Теперь, когда он увидел, она стала не нужна. Она растворилась. Как дым.

  Ирка заметила, что он стал спокойнее.

— Ты чего? — спросила она утром. — Опять в себя ушел?

— Нет, — ответил он. — Я здесь. Я всегда здесь.

  И он действительно был здесь. Весь, целиком. Без остатка.

20.

  Он больше не пишет книг.

  Он ходит на работу, ругается с Иркой из-за молока, встречается с Саньком по пятницам. Он живет обычной жизнью обычного человека.

  Но иногда, по ночам, он просыпается и смотрит в окно на город. И в эти секунды он знает, что внутри него — целая вселенная. И что в этой вселенной есть место для всех: и для жены, и для друга, и для исчезнувшей читательницы, и для него самого.

  Нет пророка в своем отечестве.

  Но пророк не нужен тому, кто научился видеть Бога в пустом чайнике, в ссоре из-за молока и в молчании друга.

  Он встает, идет на кухню, наливает себе воды и смотрит на свое отражение в темном окне.

  И отражение улыбается ему.

  И он улыбается в ответ.

  Потому что знает: тот, кого он видит сейчас — это не оболочка. Это — вся его жизнь. Вся, от первой строчки до последней.

  И это — самое странное чудо, которое только могло с ним случиться.