Артемка

Маленький Артёмка не помнил, в какой именно миг всё пошло прахом. Помнил только резкий, оглушающий грохот, от которого земля будто треснула пополам, и как в ту же секунду рядом, там, где только что стоял его младший братик Сашка, стало пусто. Просто исчез — будто его и не было. Артёмка хотел крикнуть, позвать, но голос пропал, а в ушах поселилась вязкая, тяжёлая тишина, в которой не было ни криков, ни плача, ни даже собственного дыхания.

Он брёл, сам не зная куда, спотыкаясь о вывернутые куски асфальта, переступая через обломки, которые ещё недавно были чьим;то домом. Линия соприкосновения тянулась где то впереди тёмной, зловещей чертой, но он её не видел — видел только серую пелену перед глазами и чувствовал, как пересохло во рту, как каждый шаг отдаётся в груди колючей болью. Контузия забрала у него слух, но оставила запах гари, вкус пыли на губах и страх, липкий и холодный, как мокрая ткань.

Когда следующий взрыв уже почти дотянулся до него, из ниоткуда возникла большая собака — лохматая, с широкой грудью и внимательными, будто всё понимающими глазами. Она толкнула его тяжёлым боком, сбила с ног и накрыла собой, словно пыталась укрыть от самой смерти. И в тот миг, когда земля снова вздрогнула, Артёмка почувствовал, как тело собаки дёрнулось и обмякло. Собака спасла его — и погибла.

Он лежал долго. Может, часы, а может, дни — время потеряло смысл. Солнце жгло кожу, жажда терзала горло, а тишина в голове стала такой густой, что в ней можно было утонуть. Он уже почти перестал бороться, когда над ним склонились фигуры в камуфляже. Бойцы говорили что;то, но слов он не слышал — только видел, как шевелятся губы, как в глазах у них мелькает то напряжение, то облегчение. Кто;то накинул на него куртку, кто то осторожно приподнял, кто то влил в пересохшее горло несколько глотков воды, от которых хотелось плакать.

В медпункте его долго осматривали, качали головами, промывали ссадины, ставили капельницу. И когда к вечеру он наконец смог разобрать отдельные слова сквозь шум в ушах, первое, что он услышал, было: «Ты живой, парень. Ты живой».

А потом случилось чудо. В палатку вошёл мужчина в форме, уставший, с глубокими морщинами у глаз и такой знакомой, до боли родной походкой. Это был его отец. Он служил в ополчении, искал сыновей с того самого дня, как дом рухнул в огне и дыме. Искал, не веря в худшее, цепляясь за любую надежду. Когда он увидел Артёмку, лицо его на мгновение словно постарело ещё на десять лет, а потом расплылось в улыбке, в которой было столько облегчения, что хватило бы на целую жизнь.

— Сынок… — прошептал он, осторожно прижимая мальчика к себе, будто боясь, что тот снова исчезнет.

Артёмка уткнулся отцу в плечо и наконец то заплакал. Не от боли, не от страха, а от того, что снова был не один. И где то глубоко внутри, сквозь гул контузии, сквозь пелену усталости, он вдруг услышал тихий, едва уловимый шёпот: «Сашка…» — и понял, что память о брате теперь будет идти с ним рядом, как невидимый спутник, которого нельзя потерять.