Мой Каспий. Гул исполинских ворот

Героиня встречается со штормом на Каспии: сквозь страх приходит восторг — она ощущает себя частью стихии. Когда буря стихает, на песке остаются следы его ярости, и в этой суровой картине героиня видит первозданную красоту моря.

* * *

Глава 4.  Гул исполинских ворот

Налетал ветер — и сразу воздух становился резким, пах озоном, солью и пеной, будто сама стихия выдохнула этот колючий, ледяной запах. Сначала слышался далёкий низкий гул — он нарастал, как будто где-то за горизонтом кто;то медленно, с натугой раскачивал гигантский барабан. Потом к нему примешивался свист ветра, который цеплялся за скалы и выл, пробиваясь сквозь щели камней.

Волны вздымались всё выше, с рёвом бросались на утёсы — и каждый такой удар отдавался в груди тяжёлым, гулким «бух», словно море колотило в исполинские ворота. Когда они разбивались о камень, вверх взлетала целая туча брызг: ледяные, солёные, они долетали даже туда, где стояла я, оседали на коже и волосах, а на губах оставался тот самый резкий, солоновато-горький привкус. Пена шипела, будто разъярённая кошка, и тут же стекала вниз, чтобы собраться в новую волну.

Грохот был такой, что собственные мысли тонули в нём: ни крика, ни дыхания — только этот неумолчный, тяжёлый гул, в котором слились рёв ветра, треск и шипение пены, глухой перекат камней где;то в глубине. Иногда между ударами проскальзывал короткий, влажный шорох — это откатывалась назад очередная волна, утаскивая за собой гальку и песок, будто сердито ворчала и копила силы для нового броска.

Я стояла поодаль от скал, и страх где;то глубоко шевелился — такой тихий, почти незаметный, будто далёкий отголосок, который тут же тонул в этом огромном, живом шуме. А поверх него поднималось совсем другое чувство — острый, звенящий восторг. Он рождался от того, насколько всё это было огромное, настоящее, неукротимое: воздух такой плотный и влажный, что дышать приходилось короткими вдохами, и каждый раз в нос бил этот запах шторма — сырой, солёный, живой.

На коже оседали холодные брызги, а внутри будто что;то расправлялось, становилось шире — словно вместе с этим грохотом уносило всё мелкое, суетное, и оставалось только это: я, скалы, волны и бесконечный гул, который заполнял всё вокруг. Он стучал в висках, отдавался где;то под рёбрами, и от этого было не жутко — а как;то пронзительно свободно, будто я вдруг увидела мир в его самой настоящей, необузданной силе и почувствовала себя частью этого размаха. В такие минуты казалось: пусть оно грохочет, пусть пенится и бьёт в скалы — я смотрю на это и не прячусь, я это чувствую целиком, до самого дна. И от этого становилось легко и горячо на сердце.

Шторм стихал медленно, неохотно. Мы возвращались домой уже в густых сумерках: мокрые, оглохшие от рёва, пропахшие озоном до самых костей. Песок холодил босые ступни, а за спиной всё ещё ворчало недовольное море.

Рёв прибоя сменился глухим шипением оседающей пены. Свинцовая гладь моря наконец успокоилась. На мокром песке осталась безмолвная дань его ярости: рыба с потускневшей чешуёй, чайки с изломанными крыльями, тёмные туши тюленей. Ветер лениво шевелил перья, но жизни в них уже не было. От песка тянуло сыростью и йодом, а тишина после грохота казалась особенно пронзительной.

И в этом суровом, безжалостном зрелище была своя строгая и первобытная красота. Безжалостный Каспий. Он мог быть и таким.