Столыпинская реформа. Гл. 6

Глава 6. Пять лет: что успел, чего не дождался

Представь себе Саратовскую губернию, лето 1910 года. Две деревни стоят через овраг друг от друга — буквально в бросовом расстоянии. В одной, Красном Яру, половина домохозяев вышла в отрубы: новые тесовые крыши, конюшни при домах, амбары с железными кровлями, заборы не плетень, а доски. У зажиточного хозяина — три лошади, сеялка, борона, и он уже нанимает батрака из соседней деревни за рубль в день с обедом. В другой, Глухом Овраге, всё по-старому: чересполосица, общинный сход каждую неделю, передел отложен, но все знают — скоро. Дома косые, крыши драные, скот — у кого корова, у кого коза. И самое главное: в Красном Яру люди смотрят вперёд, строят, приобретают; в Глухом Овраге — в землю, которая кормит всё меньше, а долги растут сами собой.

Это была Россия Столыпина в миниатюре. Одна страна — два мира. И между ними — не речка и не овраг, а пропасть, которую реформа успела вырыть за пять лет.

Где пошло, где встало

Реформа шла неравномерно — как вода по неровному полю: одни места заливало, другие оставались сухими. Самые высокие темпы были там, где община и без того шаталась: на Украине, в Поволжье, в Западной Сибири. Там земля была плодородной, рынок близко, чересполосица издевалась над крестьянином особенно зло — и мужик охотнее рвал связи. В Самарской и Саратовской губерниях отрубщики и хуторяне появлялись десятками тысяч.

В центральных губерниях — Владимирской, Костромской, Ярославской — выходили тоже, но иначе: отрубы склеивали из старых полос, но хуторов почти не строили. Земли мало, леса нет, уехать некуда. Человек забирал свою землю — и оставался жить в той же деревне, среди тех же соседей, которые теперь смотрели на него скоса.

А вот в глубоко общинных губерниях — в Орловской, Тамбовской, части Московской — реформа застревала. Там, где мир держался крепче барской петли, отказывались пускать, саботировали оформление, устраивали так, что отруб получался на каменистом отшибе, а лучшие полосы оставались общине. Земские начальники, чаще всего местные дворяне, закрывали глаза на эти махинации: чем больше крестьян в общине, тем больше рабочих рук для барских полей.

Цифры, которые лгут и говорят правду

К 1911 году — к тому самому сентябрю, когда выстрел в Киеве оборвёт всё — из общины вышло около полутора миллионов домохозяйств. Это было много и мало одновременно. Много — потому что за пять лет переменилось больше, чем за предыдущие пятьдесят. Мало — потому что это меньше десяти процентов от всех крестьянских дворов в европейской России. Девять из десяти остались в общине, в чересполосице, в круговой поруке.

Хуторов было в десятки раз меньше, чем отрубов. Но каждый хутор был островом новой жизни. К 1914 году отрубные и хуторские земли составят около десяти процентов всей крестьянской земли — цифра, которая звучит скромно, но означает: одна десятая часть огромнейшей страны изменила хозяина. Земля перешла от мира к человеку.

Крестьянский банк к этому времени скупил у помещиков более трёх миллионов десятин. Это была земля, которая уже не возвращалась в дворянские руки. Она шла крестьянам — правда, не всем, а тем, кто мог платить.

Кто выиграл, кто проиграл

Реформа не создавала равенства — она его уничтожала. Выходили в первую очередь зажиточные: у кого был скот, у кого — деньги на первый взнос, у кого — запас зерна, чтобы пережить год, пока отруб не даст урожая. Банк охотнее кредитовал тех, кто уже стоял на ногах. Бедняк, у которого одна лошадь да ржавая соха, не мог получить ссуды: нечем было заложить, нечем было расплатиться.

Так община, из которой уходили зажиточные, обнищала ещё быстрее. Оставались бедные с обременёнными долгами наделами, с землёй, которая от переделов становилась всё более изношенной. Переделы стали реже, но горше: земли меньше, ртов больше, а трудящихся рук — меньше, потому что молодёжь уходила в города, на заводы, в отхожий промысел.

В деревне, которая ещё вчера была единой — пусть и единой нищетой, — теперь зияла пропасть. С одной стороны — отрубщик с новой крышей, нанимающий батрака. С другой — общинник, который батрачит у того же отрубщика, потому что его полосы не кормят. Кулак и голытьба — эти слова, рождённые ещё до реформы, теперь обрели новый смысл. Кулак был не просто зажиточным — он был свободным. Голытьба была не просто бедной — она была прикована к обедневшей общине, как когда-то к барщине.

Столыпин видел это? Видел. Но он считал, что альтернатива — не справедливость, а выживание. Если не разрушить общину сверху, её разрушит бунт снизу. И тогда пропасть будет не между кулаком и бедняком, а между петлёй и расстрельной командой.

Незавершённый сдвиг

К 1911 году реформа ещё не успела перерасти в устойчивый порядок. Хутора и отрубы — это были островки в море общины. Новые хозяева только начинали привыкать к мысли, что земля — их, а не мира. Переселенцы за Уралом ещё не вспахали и половины наделов. Крестьянский банк только набирал обороты. Дворянство ещё не решило — продавать землю окончательно или искать способы удержать.

И самое главное — реформа не успела породить то, ради чего задумывалась: массовый класс мелких собственников, лояльных государству, заинтересованных в порядке. Этот класс только зарождался, а его число было ещё недостаточно, чтобы перетянуть чашу весов.

Столыпин просил у истории двадцать лет. Ему оставалось меньше пяти — и эти пять лет он отдал реформе целиком. Но история не дождалась.

В следующей главе мы окажемся в Киеве, в городском оперном театре, вечером первого сентября 1911 года. Увидим, как закончился путь человека, который пытался спасти империю землёй и железом — и как один выстрел оборвал то, что не могли остановить ни Дума, ни община, ни революция.

Продолжение следует…