Травы тоже умеют чувствовать

Дмитрий Воденников о литературном пантеизме.

До сих пор этот запах намертво, душно привязан к даче. Кто-то там косит, жужжит за забором, надрывается, и воздух мгновенно делается таким... как бы это сказать?.. невыносимо зелёным, свежим, почти галлюцинаторно летним.

И ты чувствуешь его и думаешь: боже мой, ну это же самый прекрасный запах на свете, чистый восторг, счастье как оно есть.

Я учился траве, раскрывая тетрадь,
И трава начинала, как флейта, звучать.
Я ловил соответствие звука и цвета,
И когда запевала свой гимн стрекоза,
Меж зеленых ладов проходя, как комета,
Я-то знал, что любая росинка – слеза.
Знал, что в каждой фасетке огромного ока,
В каждой радуге яркострекочущих крыл
Обитает горящее слово пророка,
И Адамову тайну я чудом открыл.

Я любил свой мучительный труд, эту кладку
Слов, скрепленных их собственным светом, загадку
Смутных чувств и простую разгадку ума,
В слове п р а в д а мне виделась правда сама,
Был язык мой правдив, как спектральный анализ,
А слова у меня под ногами валялись.

И еще я скажу: собеседник мой прав,
В четверть шума я слышал, в полсвета я видел,
Но зато не унизив ни близких, ни трав,
Равнодушием отчей земли не обидел,
И пока на земле я работал, приняв
Дар студеной воды и пахучего хлеба,
Надо мною стояло бездонное небо,
Звезды падали мне на рукав.

(Арсений Тарковский)

Но наука – жестокая девушка, она потом объяснит нам, откуда он, этот запах скошенной травы, берётся. И всё. Что-то навсегда сдвинется, сломается, даст трещину. Потому что для нас с вами это «ах», а для неё, для этой несчастной, распластанной под ножами травы — это просто судорога. Панический, истошный химический крик о том, что её плоть только что вскрыли, искромсали и уничтожили.

Иосиф Бродский, из стихотворения «Исаак и Авраам»:

<...>
Дождь льется непрерывно. Вниз вода
несется по стволам, смывает копоть.
Самой листве весенней, как всегда,
намного больше солнца, чем должно быть
в июньских листьях, – лето здесь видней
вдвойне, – хоть вся трава бледнее летней.
Но там, где тень листвы висит над ней,
она уж не уступит той, последней.
<...>

Когда травинку срезают или – ещё хуже – тупо и грубо мнут, её клетки буквально лопаются. Плачут, так сказать. В нормальной, мирной жизни все эти молекулярные фракции, все эти тайные соки сидят по своим комнатам, как приличные жильцы, и носа наружу не кажут. Но стоит сломать стену, разрушить эту тонкую мембрану – и всё, портал разверзся. Содержимое перемешивается, закипает, запускаются безумные, стремительные реакции. Почти кинематографический коллапс на клеточном уровне.

И вот тогда вырывается она – эта смесь. Летучие органические соединения. Ботаники, эти сухие люди с гербариями, называют их «зелёными листовыми летучими веществами» – скучные слова, научные термины. Но именно эти листовые летучие вещества устраивают нам этот парфюмерный шок, этот запах скошенного луга: резкий, влажный, до неприличия зелёный и сладковатый – так пахнет только молодость или катастрофа.

А это просто беснуются молекулы. Обычные молекулы, которые секунду назад были жирными кислотами в клеточных стенах. Ткань порвана, ферменты бросаются пережёвывать эти остатки, и – раз – вылупляются альдегиды, вылупляются спирты. Им душно внизу, они легко срываются с места, испаряются, летят прямо в небо, прямо в лицо, и мы втягиваем их носом, задыхаясь от этого чужого, восхитительного горя.

Выходит, аромат этот – вовсе не благодушное свойство «просто пахучей» травы, а внезапный всплеск, порождённый увечьем. Пока изумрудная плоть листа пребывает в целости, химический маховик дремлет, скованный невидимыми затворами. Но стоит лезвию нанести рану – и защитный механизм повреждения содрогается, запускаясь почти мгновенно.

Уже июнь. Темней вокруг кусты.
И воздух – сух. И стала осень ближе.
Прости меня, Господь… Но красоты
Твоей земли уже почти не вижу.
Всё думаю, куда ведут пути,
Кляну свой век и вдаль смотрю несмело,
Как будто я рождён был мир спасти,
И до всего другого нет мне дела.
Как будто не Тобой мне жизнь дана,
Не Ты все эти краски шлешь навстречу…
Я не заметил, как прошла весна,
Я так зимы и лета не замечу.

(Наум Коржавин, «Уже июнь»)

Если только задуматься: а для чего же зелёному миру источать эти летучие эссенции в миг катастрофы?

Человек ведь относится к траве как к безжизненному зелёному ковру, тогда как под ногами у нас идёт сложнейшая, скрытая от людских глаз жизнь, полная своих сигналов, взаимопомощи и беззвучных катастроф.

Первая разгадка, как говорят ученые, кроется в тайной внутренней связи. Этот шлейф служит вестником для нетронутых побегов самого же пострадавшего растения. Недуг, поразивший одну ветвь, эхом отдаётся в смежных тканях, понуждая их спешно перестраивать клеточный обиход и лихорадочно вырабатывать противоядие. Растительное царство лишено нервных волокон, но это отнюдь не означает, что его разрозненные органы обречены на безмолвие перед лицом беды.

Вторая, почти благородная причина, – это предостережение ближним. Если сосед по лугу уже смят и истерзан, значит, где-то подле рыщет прожорливое травоядное, ползут мириады насекомых или затаилась иная опасность. Растения, разумеется, глухи к звукам в нашем грубом понимании, однако их чуткие поры способны улавливать роковые химические шифры, принесённые дуновением ветра.

Вообще удивительно, конечно.

А мы часто идем и, не думая, рвем листок с низкой ветки. А ведь ветке, может, больно?

Благословенна лень, томительнейший плен,
когда проснуться лень и сну отдаться лень.
Лень к телефону встать, и ты через меня
дотянешься к нему, переутомлена.
...
Лень ужинать идти, лень выключить «трень-брень».
И лень окончить мысль: сегодня воскресень…
...
Июнь среди дороги
Разлегся подшофе
Сатиром козлоногим
Босой и в галифе.

(Андрей Вознесенский, 1964 год)

В общем, это нам лень, а траве не лень: расти, быть, существовать, сопротивляться.

Она при надрезе косой пахнет не потому, что родилась такой благостной, душной, «просто пахучей». Этот сумасшедший запах – он взрывается, он наотмашь бьёт именно после травмы. Пока этот лист целый, пока он живет свою сытую растительную жизнь, всё тихо, всё спит, никакие реакции внутри не идут. Но стоит полоснуть его ножом, рассечь, разорвать – и внутри включается... ну, скажем так, химическая сигнализация катастрофы. Включается мгновенно, безжалостно.

Это-то и поражает тебя. Надо же, как всё взаимосвязано. Выплескиваются в воздух молекулы, кричит летучая парфюмерия.

Как я уже сказал: это крик самому себе. Сигнал для собственных нетронутых органов. И знак для других: значит, поблизости бродит какая-то голодная корова, ползут гусеницы или идёт человек со своим железным орудием. Растения не слышат ушами, у них нет этого нашего человеческого слуха, но их клетки – чуткие, живые клетки – умеют считывать эти молекулы из воздуха, как мы считываем чужой предсмертный хрип.

У Бунина в его рассказе «Косцы» было:

«Мы шли по большой дороге, а они косили в молодом берёзовом лесу поблизости от неё – и пели. (...) Они косили и пели, и весь берёзовый лес, ещё не утративший густоты и свежести, ещё полный цветов и запахов, звучно откликался им. Кругом нас были поля, глушь серединной, исконной России. Было предвечернее время июньского дня. (...) Стадо овец серело впереди, старик-пастух с подпаском сидел на меже, навивая кнут... Казалось, что нет, да никогда и не было, ни времени, ни деления его на века, на годы в этой забытой – или благословенной – Богом стране. И они шли и пели среди её вечной полевой тишины, простоты и первобытности с какой-то былинной свободой и беззаветностью. И берёзовый лес принимал и подхватывал их песню так же свободно и вольно, как они пели».

У Бунина тут нет «голосов», собственно, самой травы, растений. А вот у Михаила Пришвина в его рассказах есть.

Михаил Пришвин в своих дневниках или даже миниатюрах, таких как цикл «Лесная капель», часто развивал идею о «думающей» и одушевленной природе. Для писателя лес никогда не был просто скоплением деревьев – он видел в нем единый, живой организм, который пронизан каким-то удивительным образом невидимыми ментальными нитями. Видимо, Пришвин верил, что природа обладает общим, распределенным сознанием или единой душой. Согласно его мысли, все элементы леса находятся в постоянном сопереживании друг другу: стоит человеку повредить или срубить одно дерево, как невидимый импульс боли передается по всей чаще, неуловимо, но безвозвратно меняя общее «настроение» окружающего леса.

Где-то я уже читал об этом? У одного лесника-ученого. Он даже говорил, что видел, как деревья помогают друг другу. Да, медленно, ползком, долгим способом, но помогают.

То есть, получается, мир не только во зле лежит, но и во взаимной помощи и неэгоистическом добре.

И как-то от этого светлее на мгновение на душе.

Думаешь: вот идет отец с сыном где-то сейчас – по летней земле, среди трав, по полю или по лугу – и показывает ребенку уже на краю разнотравья, там, где начинаются камни и сухой песок, маленький полевой цветок, отбившийся от цветочного стада. Он и цветет на участке, где и расти нельзя. И отец объясняет мальчику, что этот цветок — настоящий труженик. Он тяжело работает день и ночь, собирая по каплям росу и преобразуя мертвую землю в живое тело, чтобы дарить красоту и самоисцеление.

И это один – какой-то большой – урок всем нам.

29.07.2026