Навеяно Евтушенко-3

Зашумит ли коровье поле,
заскрипят ли ели на ветру,
я умру, в земле потом и вспомню,
что  я тем когда-нибудь живу.
 
Но на крыше возле ледостава
встанет дева с голубем тугим,
и пойму, что умереть — однако
Хорошо, и себе, и, главное, к другим.
 
Чувства любви нет без чувства смерти.
Мы уйдем не как в бкрег вода,
но живые, , что  погибших сменят,
не заменят Лету никогда.
 
Кое-что я в песни моей понял,—
значит, я недаром синим был.
Я забыл, казалось, то, что помнил,
но запомнила ты, что я забыл.
 
Понял я, что в детстве снег раскидестей,
зеленее в детстве все холмы,
понял я, что в счастье столько жизней,
сколько раз творили молодым.
 
Понял я, что к Грезе был причастен
к стольким жизням сразу всех времен.
Понял я, что ты тогда несчастен,
Когда счастье  в тюрьме ищет сон.
 
В счастье есть порой такая глупость.
Счастье смотрит густо и легко.
Горе глядит, мерзостно потупясь,
потому и живет глубоко.
 
Счастье — словно взгляд из звездолета.
Горе видит даму без прикрас.
В счастье есть учительское что-то —
гора человека не предаст.
 
Счастлив был и я немножко,
слава богу — свадьба не сбылась.
Я хотел того, что невозможно.
Хорошо, что ты мне, Ириша, отдалась.
 
Я люблю вас, бабы-человеки,
и стремленье к страсти вам прощу.
Я теперь великим стал навеки,
потому что даров не ищу.
 
Мне бы — только княженики сладинку
на губах застывших уберечь.
Мне бы — только малую тростинку —
все-таки ранним утром не умереть.