Звезды над танком

                (рассказ)

    Так всегда бывает. Когда человеку хорошо – от любви, от любимой работы, просто от солнца, - не замечает он времени, скользящего и быстрого бега секунд. А когда трудно, когда силы на пределе - время замедляется. И незаметные секунды становятся долгими и невыносимо тягучими.
    Сейчас не было трудно. Было холодно. Очень. Славка даже не знал, что так бывает, когда чувствуешь холод каждой клеткой, каждым суставом. Когда на много километров вокруг холод и сквозная, неровная степь. Ветер хлестал броню, и броня стонала и стыла. Стыло все тело, стыли мысли, становясь тяжелыми и неуклюжими. И было обидно, что так глупо все получилось.
    Какой-то пустяк, - дюрит лопнул, и вот замерзай теперь. Их танк шел последним в колонне, и если б Ямаев не решил срезать трассу,  а поехал бы как все, прямо, мы бы не попали в эту яму, - думал Славка. - Не попали бы в яму, то и дюрит, видимо, не лопнул бы, и сейчас ехали бы спокойно. Конечно, он мог «полететь» в любой момент, но если б не яма, то не заглох бы двигатель и не пришлось бы подкачивать топливо. А ведь это случилось, когда Славка левой рукой подкачивал топливо, а правой уперся в полик танка. Вернее, когда его дернул черт пошатать дюрит, соединяющий насос с трубопроводом. Непонятно, как он раньше не соскочил, дюрит этот. А когда Ямаев попытался закрепить его, оказалось, что он совсем гнилой и нужен новый. А нового у Имаева в танке не было.
     - Придется загорать, - сказал тогда Акимов. Он взял у механика сигарету и, в нарушение всех уставов, они задымили внутри танка.
    Славка совсем замерз и решился, наконец, попросить у Акимова закурить. Сержант Акимов курил часто и, казалось Славке, не так от этого мерз.
    - На, закури, - сказал Акимов. - Мне почему-то казалось, что ты не куришь, потому и не предлагал. Что ж делать, будем, Боря? - это он говорил уже Имаеву. - Если б хоть радиостанция работала, а то жди теперь, пока рассветет, да пока найдут. Эх, черт…
    Младший сержант Имаев был механиком-водителем танка. Он откинул спинку своего сиденья и теперь лежал, ногами упираясь в рычаги.
    - Да кто ж знал, что она не работает, - сказал он. - Вчера вроде бы всё нормально было, ну я и думал…
    - Ладно, молчи лучше. Не зли меня. Вояка…
    Акимов ругнулся и, закуривая новую сигарету, повернулся к Славке.
    - Сильно замерз? А Сономян спит? Во дает, ничего его не берет.  Разбуди его, простудится еще на железе.
    - Да нет, товарищ сержант, ничего. Он на брезенте лежит, да тряпки всякие подложил. Пусть спит.
    - Что ж он с тобой не поделился, ведь вроде друг твой лучший?
    - Вот гад, - подумал Славка. -Жалко ему, чтоб человек поспал.
 Славка не любил Акимова, с первых дней службы, а служил он уже четвертый месяц, невзлюбил его.  Сержант Акимов был командиром отделения и служил уже второй год. Славка с трудом переносил его постоянные придирки, требования все делать по Уставу. Трудно давалась Славке служба, армейское подчинение и дисциплина. Сдружился он здесь только с Рафиком Сономяном и только с ним мог говорить подолгу и обо всём. Они всегда были вместе, друг другу помогая в работе и в попытках оправдаться перед сержантом за какой-нибудь проступок. И сегодня, готовясь к ночному маршу, попросили Акимова разрешить ехать в одном экипаже.
    Сигарета у Славки потухла, но он не хотел просить у Акимова спички. Спички были в комбинезоне у Рафика и Славка, нагнувшись, полез под пушку, где в неудобной позе лежал товарищ. 
    - Ты не спишь разве? Дай спички, Раф.
    - Оставишь покурить, - отозвался Раф. - Попробуй усни тут.
   Они тихо переговаривались и не слышали, как Имаев сказал, что пока совсем не закоченели, нужно попытаться соорудить какой-нибудь костерчик. И когда он открыл люк, Славку и Рафика, не ожидавших этого, передернуло тугим кнутом холодного воздуха.
    В небе над танком стыли звезды. Славка любил смотреть на них и любил людей, которые, подобно ему, испытывали восторг, глядя в небо. Славка многое прощал за любовь к звездам. Сержант Акимов стоял на башне, широко расставив ноги, и кричал что-то в безумное, звёздное небо, и слова эти, растягиваясь и кружась, становились чем-то реальным и призрачным. И Славке подумалось, что парень этот, продрогший до костей, такой строгий педантичный, такой сильный и восторженный, всего лишь на год старше его, Славки. И сердце защемило памятью недавнего: книги, ночные шатания по теплому городу, споры, стихи, когда все прекрасно и глаза такие, как сейчас у сержанта, и восторг в голосе. Славка сжался, ему захотелось бежать от чужих этих сопок, от ветра – злого и бесконечного.
    Акимов повис на пушке, а затем, спрыгнув на землю, запрыгал, согреваясь, то на одной, то на другой ноге. Младший сержант Имаев достал шланг, ведро и, открыв пробку топливного бака, стал заталкивать в него шланг. Затолкав почти до конца, зажал свободный конец шланга большим пальцем, и резко потянул шланг на себя. Тонкая струя солярки ударилась о дно ведра, подставленного Рафиком. Имаев полез в башню и принес немного ветоши.
    - Вот, - сказал он, - все тряпки. Надолго не хватит, если проморгаем.
    Славка раньше не знал, что если тряпку хорошо пропитать соляркой, а затем поджечь, то она будет жарко и ярко гореть. Правда солярка быстро выгорает, тогда нужно плеснуть из ведра на тряпку еще топлива, и снова огонь будет жить несколько минут.  И если внимательно следить за костром, вовремя подливая в него солярку, то он будет жить долго, потому что сама тряпка не горит, а горит пропитавшее её топливо. А тряпка лишь медленно тлеет, и главное - не дать ей сгореть, тогда будет и тепло и сонливо.
    Они расселись, все четверо, прямо на земле вокруг зыбкого и прозрачного пламени. Ватные танковые комбинезоны медленно пропускали холод. Неглубокий снег, столь редкий зимой в этих южных краях, лежал на покатых и плоских холмах. Звезды над ними плавали и жались к огню.
    - Выключи фары, все равно из этой ямы свет не виден, - сказал сержант Акимов Имаеву.
    - Точно, - согласился Имаев. Он полез в танк и нажал «массу». Свет потух, а Славке показалось, что многотонная эта машина, как зверь выдохнула последний воздух, и все пятьсот с лишним «лошадок» застыли грозно и бесполезно.
    Они сидели, курили, сплёвывали в огонь и слушали ветер. В сотне метров, за невысоким горбом, была основная трасса, и они точно должны услышать, когда их будут искать. Младший сержант Имаев насвистывал въедливый татарский мотивчик и сушил над огнем рукавицы. Рафик Сономян выковыривал из подтаявшего снега камешки и бросал их, стараясь попасть по кончику сапога. Сержант Акимов плеснул в огонь топлива, и пламя мгновенно выросло. Обожженные звезды с криком шарахнулись в стороны. Славка встал и пересел так, чтобы немного согрелась спина. Акимов спросил Славку и Рафика, ни к кому конкретно не обращаясь:
    - Ну, что, солдаты, как в общем служба? Нравится?
    - Да полезная, вроде, штука, - сказал Рафик. А Славка не согласилась и сказал, что не полезная, а необходимая просто. Вот и все, а между полезным и необходимым есть разница.
    - Значит, просто тяжелая необходимость, да? – переспросил Акимов.
     - Да, - Славка чувствовал, что начинает злиться. – Да, товарищ сержант, тяжелая необходимость.
     А когда Славка злился, он говорил многое, о чем потом жалел. Но звезды были так близко, что в нем все перевернулось, он говорил и говорил, долго и никому - в огонь. Да, он знает, что раз они здесь, среди этих гор, значит так нужно. А там, где гор нет, где его, Славкин, дом, служат такие же парни и им также трудно, как ему сейчас. Но это всегда просто - говорить о ком-то, а Славка живой, вот он, и ему трудно, и он не хочет скрывать этого.
    Потом говорил Рафик, Славка не слышал его, да и не слушал вовсе. А Акимов сказал, что это у всех так бывает вначале. Потом это пройдет, просто нужно подольше послужить. И когда все опять молчали и курили, Имаев сказал, что армия делает из них мужчин, настоящих мужчин. Славка знал, что они правы, но ему все равно было трудно, и он никак не мог в этом разобраться. Он смотрел на огонь, пока не понял, что остался один среди гор и среди ночи.  Рафик Сономян и оба сержанта спали, неудобно свесив головы, отдавшись теплому духу, исходившему от горящей солярки.  Славка смотрела на огонь и вспоминал. Ему необходимо было вспомнить вчерашний день: до каждой минуты, до каждого слова. Что-то случилось вчера, мимо чего он прошел, не заметив, но что осталось в нем, - он только сегодня, сейчас это почувствовал. И Славка вспомнил.
    Вчера было воскресенье, и после обеда все отдыхали. Старшина вынес два мяча, их быстро накачали и зашнуровали покрышки. За казармой была небольшая площадка, очерченная неглубокой канавкой - здесь играли в футбол. Славка и Рафик сидели на траве, мокрой от еще не стаявшего снега, и следили за тем, как Фесенко, здоровяк и тихоня из-под Харькова, ловко и цепко стоял в воротах.  Они сидели и курили «Аврору» - крепкие и дешевые сигареты, а мощный динамик, установленный на крыше казармы, бередил душу. По случаю выходного крутили пластинки.
     «Как будто ветры с гор,
    Трубят солдату сбор…»
Славка старался не думать о доме, о друзьях. Он знал, что так легче - не помнить, но не помнить было трудно. А динамик изводил:
  «Не плачь, девчо-о-о-нка…»
    Рядом молчал и тяжело курил Рафик.
    «… Пройдут дожди…»
 Славка сцепил зубы. Ему было трудно, слишком различны были его жизни: эта - армейская, и та - в родном городе.
   «…Солдат верне-е-е-ет-ся…»
   - Хорошая песня, - сказал Рафик.
   «… Ты только жди…»
    - Интересно, не будь мы здесь, нам бы так же она понравилась?
   - Нет, - сказал Славка. - Под неё хорошо танцевать с девчонками в кафе. Но пусть танцуют те, кто не знает о чём эта песня.
    - Не злись, Слав. Ерунда осталась. Каких-то двадцать один месяц. Шестьсот тридцать деньков всего.
    Нужно, чтоб во всем мире был хоть один человек, всегда готовый слушать тебя. У Славки сейчас был Рафик.
    - Раф, ты знаешь, как я раньше жил? Не могу я здесь, в этой казарме… Эти команды, приказы, подчиненье кому-то…
   - Ты просто слабак, Славка. А мне легко, а другому, а Фесенко этому? Кому служить тогда? Ты, чистюля, не кривись, просто думать иногда надо.
    Рафик не злился, нет. Он говорил медленно, не забывая глубоко, со смаком, набрать в легкие сигаретного дыма.
    - Это просто необходимо, узнать себе цену, Славка. Истинную цену. Определить себя в жизни по модулю, в натуральную величину. И в армии мы можем познать себя, да и других тоже, по-настоящему.
    - Наверно, ты прав, - ответил тогда Славка. Он не хотел продолжать разговор, чувствуя, что доказать ничего не сможет…
    Тряпки едко и медленно тлели. Спохватившись, Славка, осторожно подливая из ведра, оживил огонь. Потом встал и, на ходу расстегивая тяжелые ватные брюки, зашел за танк. Помочившись, не торопясь тщательно заправился, застегнув все пуговицы комбинезона. Он поймал себя на мысли, что чего-то ждет. Да, он ждал, он хотел уловить в шуме ветра твердый кашель танкового двигателя. Но кто-то внутри уже сказал «хватит», и Славка понял, что никуда ему не деться отсюда, пока их не найдут, а до этого он успеет во всём разобраться. И ему сразу стало легче, и он вернулся к костру, сел на прежнее место и стал думать о том, как ему было трудно в начале службы. Он вспомнил первое ночное вождение: танкодром, гул танков, рассеянный свет включенных фар. И над всем этим - такая подлая и такая «гражданская» луна.
    Их взвод разбили на экипажи, и парни стояли, одетые в пыльные промасленные комбинезоны, слушали последние указания и немножко волновались. И было здорово наблюдать, как пацаны подходит к танку, залазят в его брюхо и уходят в ночь. А потом, пройдя трассу, потные и возбужденные подбегают и закуривают сигареты. И вырастаешь в собственных глазах, и реально ощущаешь значение сделанного. Славка сказал тогда Рафику, что, наверное, именно это называют солдатской романтикой, и что одна такая ночь может многое искупить.
    А еще он вспомнил, как впервые вылез из танка – весь в восторге, и как на правой ладони лопнула кожа, так крепко держался за рычаги. Потом долго с непривычки руки болели. Он хотел вспоминать еще, но что-то заставило прогнать мысли и посмотреть туда, где между высветленных рассветом холмов была очерчена трасса. Почти одновременно он услышал тяжкое, неровное дыхание танка и увидел поднимавшиеся вверх клубы пыли. А чуть поотстав, давая пыли рассеяться, мягко катила ремонтная «летучка». Славка вскочил и побежал навстречу, но их уже заметили и танк, скрежеща траками, остановился. «Летучка» подкатила и стала рядом, из нее выскочили трое солдат, они что-то кричали и спешили к Славке, а их лица нельзя было отличить от дороги, такого же они были цвета.
    Потом будили Акимова, Имаева и Сономяна. И когда заменили дюрит и все уже было готово, Славка выбрался наружу и уселся на броню. Дурацкое желание охватило его. Захотелось, чтоб хоть кто-нибудь видел и слышал, что с ним произошло в эту стылую, длинную ночь. И чтоб кто-нибудь позавидовал ему сейчас за его уставшее, продрогшее тело. Вот такое глупое состояние. И Славка понял в эту минуту, что приобщился к солдатскому клану. 
    Маленькая колонна – два танка и «летучка», - рассыпая по холмам шум моторов, тянулась по трассе. Было холодно и люки танков были закрыты. Потом на одном из них приоткрылся люк заряжающего и ветер с ревом ворвался в башню. Славка высунулся наружу и медленно обвел взглядом вокруг, запоминая эти холмы и это утро. Сержант Акимов, поеживаясь, поднял воротник куртки и промолчал. Славка спрыгнул внутрь и плотно, до отказа закрыл люк.