Апельсиновый закат

            «Ну,   вот теперь, когда, наконец, созрело название, можно приступать к  сочинению рассказа», -  подумала Лия, устроившись за уже воспетым письменным столом, одновременно играя с Ростиком, спрятавшимся за компьютером и просовывавшим под него лапы, чтобы она с ним поиграла.  Лия всё ещё ощущала лёгкую праздничность, оставшуюся после вчерашнего отмечания  немыслимого юбилея.  «А мне девятый десяток пошёл», - с широкой улыбкой оповещала она зеркало, которое никак не хотело с ней согласиться :  уж больно не похожа она  на существующий стереотип старух, который, кстати, видоизменяется прямо на глазах. С улыбкой вспомнилась ей и вчерашняя  мимолётная встреча, когда услышав своё редкое имя, она, вся в цветах и подарках,   обернулась и увидела давнего приятеля, жившего на противоположном конце города и бог весть что делавшего возле  её дома.
 
         Но это всё присказка, а сказка будет впереди. А то, что это сказка, можно не сомневаться, ибо как иначе назвать то чудо, в которое погружаешься, ступив ногами или даже колёсами скорого поезда на эту землю?   Легко догадаться, что речь идёт о Беларуси.
         Удивительна притягательная сила этого места и расположенного на нём санатория.  Уже давно  Лия придумала для него шикарный слоган, но ей никак не удаётся лично встретиться с руководством санатория. Она уверена, что её придумка дорогого стоит, а посему потерпите:  оповещение поступит в следующем годичном отчёте.
         
          А пока…  Серебристый  комфортабельный вагон, неразговорчивые соседи, интересная книжка,  приветливая проводница, чашечка кофе – всё прекрасно. После бессонной, как обычно, ночи в поезде,   прибытие в город-герой Минск  - так всегда по телефону отрекомендовывает себя постоянный персонаж белорусских поездок – Полковник. Он великолепно выглядит: белая кепка, светлая куртка, кремовые брюки, туфли в  тон, а главное  - вышитая голубыми васильками – символом Беларуси - жилетка. Он уже испортил бескорыстную  Лиичку  тоненькими конвертиками, которые он вручает при встрече, и на сей раз она тоже в предвкушении приятного сюрприза, который не преминул последовать, хотя форма его была эффектнее содержания, увы…
         Ещё полтора часа дороги теперь уже в  поднятом на небывалую высоту настроении,  и Лиечка попадает в традиционные объятия   таксиста Виталия, который с песнями и "ля-ля-тополя"  быстренько домчит её до дверей санатория.  То и дело открывающиеся  бескрайние просторы, стройные кукурузные поля, бесконечная ширина горизонта, пустынное шоссе, ухоженность проносящихся мимо посёлков наполняют душу особым ликованием: «Ну вот, наконец-то я там, где давно хотелось побывать и увидеть то, чего мне  так  не хватало!»

         Улыбки, приветливые знакомые лица на ресепшене, уютный номер на четвёртом этаже, краткий визит к врачу, озабоченному лишь одним – как бы продать больше процедур, и наконец, долгожданный обед в Изумрудном зале, где Лию приписывают  к  столу номер 67, место  4, у окна. За столом супружеская пара, которой в этом изложении будет посвящено немало слов, и женщина с палочкой и большой проблемой, как протиснуться  в узкое пространство, остающееся между столом и колонной.  Глядя на количество и аппетитно-манящий вид подаваемых блюд, Лия расстаётся с надеждой сбросить два упорно-лишних  килограмма. Круг вопросов, возникающих за столом при первой встрече, традиционен: кто, откуда и на сколько.
          Жизнь кипит строго по часам: утром бассейн, сытный завтрак, «привет железке», опять процедуры, переедание  с ежедневной форелью и прочими деликатесами, скрепя-сердце-регулярно- пропускаемые полдники с соком и невыносимо-аппетитными булочками, ужин, на который  Лия идёт, громогласно заявляя , чтобы желудок услышал,  «без всякого аппетита», звериный вариант которого возникает невесть откуда, как только она устраивается  поудобнее за столом. Фруктами в этом году завалили, как никогда: абрикосы, голубика, груши, сливы в таком количестве, что ими даже можно поделиться с горничными.
         Вышеупомянутая «железка» – это отдельная тема, с непреходящей любовью описанная  Лиечкой в других рассказах.  Почти два километра по бархатному  ковру, сотворённому опавшей листвой, прошитой хвойными иголочками, любование высоченными  стройными  соснами,  перемежающимися одиночными елями и берёзами, густой вдыхаемый эликсир здоровья, абсолютная тишина  и солнце, пробивающееся сквозь зелень  и разливающее по всей округе мягкий свет.  В конце пути – награда. Это одноколейка, по которой в до-санкционные времена непрестанно громыхали  длинные товарняки.  Теперь  время от времени по ней проносится электричка, таинственно появляющаяся из ниоткуда и уносящаяся в неведомые фантастические  дали.
         На третий день пребывания, после выходных, когда нагрянули  палаточные отдыхающие,  Лия озадачилась, увидев гору мусора возле единственного пенька у самой железной дороги, на котором  она привыкла полминутки отдыхать перед обратной дорогой.  День - другой она лицезрела эту безрадостную картину,  пока её впервые в жизни не посетила  и уже не отпускала  мысль очистить пострадавшую природу  и влиться в ряды непопулярных нынче «зелёных».  Окончательно решившись на этот шаг, Лия всё продумала до мелочей: попросила официантов перчатки, вооружилась пакетом для сбора мусора и накануне отъезда в краткий промежуток времени между процедурами буквально  помчалась туда. В пакет отправились две целые пустые бутылки, плюс вдребезги разбитая, осколками которой Лия чуть не поранилась, не заметив их в траве, множество огрызков, объедков, окурков и прочей гадости. Она тщательно собрала весь мусор и  утрамбовала набитый доверху пакет. Ей показалось, что смятая трава сказала спасибо, глубоко вздохнула и выпрямилась.  На душе у Лиечки стало легко и приятно, и то, что она ощутила в результате свойственного  ей самоанализа,  была гордость. Но не порочная гордыня.

         У Лиечки есть тёмно-красное струящееся, обожаемое ею  платье, которому чуть меньше лет, чем его хозяйке.  Когда она с искрящимися глазами летает в нём по коридорам, взоры отдыхающих невольно обращаются к ней. Вот и сегодня она слышит из уст мужчины: «Ой, Вы сияете, как яркое солнышко! Приятно даже в лифт войти». Лие нравится  наблюдать за отдыхающими, потому что в реальной жизни она мало общается.  Радостную  картину создаёт множество очень и не очень пожилых супружеских пар, крепко связанных многими годами и десятилетиями совместной жизни: отрадно смотреть, как они вечерами гуляют, взявшись за руки: тут и телесный контакт и поддержка – мало ли что.  Эту благостную для Лии картину портили  по-прежнему многочисленные  яйцеголовые брюхатые мужики-здоровяки в сатиновых семейных трусах.  Лиечка вглядывалась в отдыхающих, пытаясь уловить хоть какое-то различие между ними, но они все казались ей на одно лицо. Пара за Лииным столом составляла приятное исключение: моложавые, стройные, общительные.   Лия попыталась определить их возраст: проще это сделать, глядя на женщин.  Сначала ей показалось, что соседке  лет пятьдесят, но со временем, приглядевшись к некоторым, выдающим возраст, приметам, ведомым только женщинам,  она поняла,  что женщине несколько больше.  Они виделись только за едой, перекидывались немногими  фразами, но только до той поры, пока Лия не обнародовала своё писательское пристрастие.   Кира (так звали застольную соседку) живо заинтересовалась  Лииными творениями, и это не могло их не сблизить.  Как могла Лия остаться равнодушной к человеку, от которого она слышала хвалебные слова? Конечно, это льстило её самолюбию. «Нет, эта фраза отдаёт чем-то неприятным»,-  подумала Лиечка: пожалуй, ей было просто приятно.  Лиино писательство сыграло, пожалуй, главную роль в их сближении. Да и в других отношениях у них нашлось общее: обе были львятами по знаку зодиака, обе родились в один день, правда,  с существенной разницей в годах.
         Это была замечательная  пара:  любо-дорого было на них смотреть, наблюдать  за маленькими знаками внимания  друг к другу, за реакцией на слова друг друга и т.д.  Один жест  Андрея, Кириного мужа, потряс Лию настолько, что она  до сих пор не может его ни забыть, ни  перестать  ему удивляться: когда Кира садилась за стол, он сзади подвигал стул.  Кира подлила ещё масла в огонь, сказав,  что для него это обычное дело, так же,  как и накинуть шаль на плечи свекрови, уснувшей перед телевизором. Разве это может не тронуть?  Сама Кира тоже олицетворение внимания и заботы. Они уезжали  в свой городок, что неподалёку от Минска,  за день до Лииного отъезда, но к тому времени так сдружились, что чувствовали себя чуть ли не родными.  Прощаясь после ужина, Кира достала из сумки шоколадку и подарила Лие, а поутру, когда  Лия провожала их у дверей санатория, Андрей молча исчез куда-то и принёс  ещё одну. Ещё  в поезде по дороге в санаторий  Лия прочитала в расписании упоминание их городка, поэтому в шутку предложила  помахать  ей  платочком  на перроне. Наутро  в день Лииного  отбытия раздаётся звонок. Кира: « Так хочется сделать Вам приятно!  Давайте я горячую курочку принесу к поезду.»  Лия с трудом сдерживает не видимую в телефоне слезу. «Я  видела, Вы любите ягоды – давайте я принесу Вам голубики». Как это трогательно!
 
         С их отъездом резко изменились вкусовые качества блюд, и ужин Лия ела без всякого удовольствия. Место супружеской пары заняли две женщины:  одна была чересчур разговорчива, а может, просто очень общительная москвичка.  Но, как известно,  к жителям столицы мы, петербуржцы, традиционно  относимся с некоторым  недоверием. Она  выросла в   интеллигентской среде  и показалась Лие настолько пожилой, что Лия бестактно спросила, не сопровождает ли её кто-нибудь.  В одночасье Лие  удалось обаять Елену (так звали москвичку), раз  после ужина она  обзавелась  ещё одной шоколадкой – видимо, главным санаторным  способом проявить симпатию , расположение или благодарность. Горничной, например.   На следующее утро  великодушная  Елена  вызвалась проводить Лию до дверей санатория, где её уже ждал таксист Виталий, и на прощание она вручила Лие изящный очешник, полный шоколадных конфет.
 
         На остановке в Минске Лию ждала неизбежная встреча с Полковником,  проявившим на сей раз незавидное упорство, поскольку он не вручил ей ни заказанного кофейного зефира, ни немецкого рислинга. Вместо этого она получила резиновый зефир  и шампанское брют,  который она терпеть не может и  от коего  однажды  успешно избавилась путём, описанным в рассказе «Вторая часть Мерлезонского  балета».  На сей раз Лия решила не изобретать паровоза, а прибегла к уже испытанному средству избавления от этого фауст-патрона, преподнеся его проводнице и рассказав историю с предыдущей бутылкой, которая должна была принести счастье. Проводница Наташа,  потупив очи долу, призналась, что в разводе.  Эта информация  укрепила Лию  в  намерениях, она пожелала  Наташе  найти достойного претендента, который наверняка станет её суженым после бокала шампанского безошибочного действия.  Во  всяком случае, на кавалеров проводниц РЖД  или БЖД.
 
         На обратном пути Лия с грустью смотрела на уносящиеся красоты Беларуси, которая решила на прощание преподнести ещё один сюрприз. Дело шло к  вечеру,   и было ещё довольно светло, когда  внезапно в окне сверкнул  маленький ярко-оранжевый апельсин.  Радостный свет  закатного  солнца  то исчезал в гуще лесополосы, то внезапно на мгновение появлялся, окрашивая небо на горизонте  в бледно-розовые  тона.  И Лие показалось, что это она  -- уже на закате дня, но ещё источающая мягкий свет,  который притягивает взор и вселяет  тихую радость.