Солнце на босых ступнях. Гл. 6 Дорога на пляж

Глава 6. Дорога на Шувелянский пляж

Лето — это не про отпуск, а про каждый шаг по горячему песку
 
* * *

Я возвращаюсь к точке отсчёта — к дереву. Ещё раз осматриваю наш просторный двор и вижу, что от турника мне отчаянно машет Халидка. Я машу ей в ответ и вприпрыжку скачу к ней.

Впереди открытое свободное пространство: турник, а по его бокам растут две высокие эльдарские сосны. Для нас этот турник был настоящим кладом. Мужчины часто крутились здесь на спор, выполняя «солнце», прямо в брюках. При каждом резком махе ноги тяжёлые медяки со звоном выпадали у них из карманов на землю. Но мы никогда их не ждём и не караулим. Мы просто приходим, запускаем руки в тёплую пыль у железных столбов — медяки словно сами вырастают из этой пыли.

Мы идём дальше на поле. Справа стоит ещё один старый особняк, но поменьше — всего на четыре семьи. А прямо перед нами вырастает глухая стена и ворота. За ними скрывается настоящий ведомственный летний лагерь. Почему его упорно зовут детским садом — загадка: там отдыхают не только дошколята, но и школьники.

Вообще оба наших двора прочно ассоциируются с тюрьмой. В них живут её работники, ведь само здание стоит сразу за нашими бараками. К ней ведёт узкая дорожка между забором лагеря и квартирами Ульянкиных и Бейбутовых, Халидкиных родителей, в том самом таинственном особняке.

Халидка неожиданно сворачивает к себе. Меня окликает тётя Мария и предлагает пойти с ними на море. Я срываюсь с места и бегу домой.

Толик — мой одногодок. Нас всё время дразнят мальчишки: «Жених и невеста! Тили-тили тесто!». Мы привыкли к этому и давно не реагируем. Его старший брат примерно того же возраста, что и моя сестра. И мы часто все вместе с их родителями ходим на Шувелянский пляж.

— Мама, можно мы с Ульянкиными пойдём на море? — кричу я с порога.
Мама тем временем достаёт брезентовую сумку для перекуса. Она выглядывает из кухни,щурясь от солнца,  кивает и тут же строго добавляет:
— Только держитесь Марии. И далеко не заплывайте, слышишь?
— Угу! — отзываюсь я, уже мчась по скрипучему коридору к комнате сестры.

Сестра любит поспать при любом удобном случае. Сейчас она свернулась калачиком под тонким байковым одеялом. Я бесцеремонно дёргаю её за торчащую пятку.
— Вставай, соня! Ульянкины ждут!

Она лишь мычит что-то неразборчивое. Приходится стаскивать с неё одеяло целиком.
Пока сестра сонно трёт глаза, мама собирает нехитрую снедь: завёрнутые в газету картошку в мундирах, зелёный лук, соль в спичечном коробке и абрикосы.
Я на бегу поправляю свои косички, застёгиваю лямки лифа купальника, сую босые ноги в стоптанные сандалии и хватаю своё махровое полотенце. Нужно торопиться, пока солнце не начало жарить вовсю.

И выскакиваю во двор. Ульянкины ждали всей своей шумной семьёй прямо за нашей калиткой. Дядя Саша сидит на корточках и перематывает синей изолентой ручку самодельного насоса. Тётя Мария пересчитывает детей по головам, а Людка крутит скакалку.

Вдруг со стороны веранды раздаётся грохот — кто-то задевает пустое цинковое ведро. Оно катится, громыхая, прямо к ногам дяди Саши. Он даже не вздрагивает. Медленно подняв голову, дядя Саша смотрит на виновато прижавшегося кота, затем переводит взгляд на нас и хмыкает:
— Шайтан баласы! Чертёнок!

Толян нетерпеливо пинает камешек, поднимая облачка рыжей пыли. Завидев меня, он показывает большой палец.

— Всё, мам, мы пошли! — кричу я на прощание. Калитка хлопает за спиной.

* * *

Мы тут же утопаем в звуках мугама. Он живёт во дворе громче всех его обитателей. Звучит без пауз, на всю катушку и не оставляет ни шанса тишине. Ты можешь злиться, бурчать себе под нос, но потом вдруг ловишь себя на том, что уже невольно киваешь в такт — потому что сопротивляться ему всё равно что пытаться остановить ветер.
— Гюля! Иди чай пить! — доносится с веранды.
— Нет, да! Лобио готовлю! — отвечает другая соседка, высунувшись из окна. Они перекрикиваются через дорогу, стоя в тени своих веранд.

* * *

Солнце стоит высоко и начинает припекать макушку. Мы сворачиваем мимо знакомого забора лагеря Юрия Гагарина. За решётчатыми воротами тихо: сегодня, видно, не родительский день. Минуем Дом отдыха писателей. Нам туда не нужно. Наш путь лежит дальше, к свободе.

Едва последние постройки остаются за спиной, твердь под ногами заканчивается. Под подошвами стоптанных сандалий шуршит раскалённый песок барханов. Идти приходится гуськом: там, где ветер выдувает мелкую пыль, ноги вязнут по щиколотку. На сыпучих склонах играть невозможно — песок предательски уходит из-под ног.
Но Толяна это никогда не останавливает. Он кричит:
— Догоняй!
И рвёт вверх по самому крутому гребню. Мы бросаемся врассыпную, пытаясь играть в «ловитки». Это самая нелепая погоня в нашей жизни. Мы барахтаемся, падаем, скатываемся вниз кубарем, поднимаемся, отплёвываясь от песка, и снова упорно лезем вверх.

* * *

И тут Толян врезается в меня на полном ходу. Мы катимся кубарем — я, он и мамина брезентовая сумка. Картофелины в мундире веером разлетелись по горячему песку, мгновенно покрываясь сухой рыжей пылью.
 
Мы замираем на дне впадины, переглядываясь, тяжело дыша. Секундой позже над краем гребня вырастает фигура тёти Марии. Она спускается степенно, но от этого ещё более грозно. Она останавливается прямо перед нами, упирает руки в бока и окидывает взглядом поле битвы: наши перепачканные колени и раскатившиеся клубни у самых её ног.

— А ну стоять! Вы мне сейчас всю еду угробите. Марш собирать!
Мы понуро сползаем ещё немного вниз, оказываясь чуть ли не под подолом её платья. А когда ползаем на коленях, собирая драгоценные картофелины из горячей пыли, я делаю вид, что усердно отряхиваю очередной клубень ладонями. На самом деле я уже успела незаметно надкусить его сбоку.

В этот момент меня накрывает тенью. Я поднимаю голову. Прямо надо мной стоит тётя Мария. Её шлёпанец придавил сухую травинку, и та едва слышно хрустнула. От неожиданности кусок застревает в горле. Я давлюсь, краснея до слёз, и, чтобы скрыть преступление, судорожно зарываюсь носом в мамину сумку, делая вид, что ищу там что-то очень важное.
* * *

Тётя Мария смотрит на мои пылающие уши, потом на валяющуюся рядом газету с рассыпанной едой. Уголки её губ едва заметно дрогнули, но она сохраняет строгий вид.
— Перестань куски таскать, горе луковое. Горлышко заболит, чем петь будешь? Собирайте давайте живее, а то к обеду только до воды доплетётесь.
Витька, который умудрился проглотить свою порцию целиком, даже не жуя, снова фыркает от смеха, но тут же получает лёгкий, почти беззлобный подзатыльник от дяди Саши.

— Хватит скалиться, помогай лучше, — бурчит дядя Саша, затягивая узел на сумке.
Отряхнув колени, мы наконец двигаемся дальше. Сквозь дрожащее марево показывается полоска воды. Море встречает нас равнодушным гулом и ослепительной лазурью. В бледном небе над волнами кружат чайки-хохотуньи — наглые и вечно орущие.
Мы бросаем сумки прямо в горячий песок и, взвизгнув, ныряем в первую же волну. Визжим громче всех именно мы с Толяном, оглушая всех вокруг своими воплями.
День обещает быть бесконечным.