Прага

Вы когда-нибудь задумывались, будет ли на ваших поминках торт?

У меня выдалась удивительная возможность узнать это вживую. Правда жив я уже не был. Зависнув над столом, за которым сидели родственники, близкие семьи и совсем незнакомые мне люди, я внимательно изучал съестной ассортимент на столь неторжественном мероприятии. Первое, на что сразу обратил внимание, была субстанция розового цвета.
– Кисель, – отметил я.
Как ни странно, но мне она нравилась. Её вкус сохранился в нашей небольшой семье от смерти к смерти. Хотя слово «нравилась» было не совсем точным. Мне никогда не хотелось её выпить в любой другой, нормальный день. Отдавал ей предпочтение только потому, что она удивительным образом помогала отвлечься от происходящего. Глотки ощущались как длительное прикосновение к кашемировой ткани.

Сработало это удивительное свойство и сейчас. Мой двоюродный брат самозабвенно попивал кисель последние пятнадцать минут. Он не притронулся ни к одному блюду с самого начала застолья. Чем дольше он был приклеен губами к краю гранёного стакана, тем дальше он был от происходящего. Я смог рассмотреть его потерянные, но спокойные глаза. Они напомнили мне себя в далёком прошлом.

***
Мать, которая обычно была строга, в тот день не сделала мне ни одного замечания. И даже даровала право на безлимитную игру в GameBoy. Инородное клацанье по кнопкам бесцеремонно нарушало привычный звук застолья, что страшно раздражало набожную бабушку.
– Долго он ещё будет играть? – с укором посмотрела она на свою дочь.
Ответа не последовало. Взгляд матери ясно говорил: играть я буду ровно столько, сколько потребуется.
– Избаловали! Не к месту это! – добавила бабушка.
 
Она не понимала, что даже без приставки в руках, я думал бы о чём угодно, но не об утрате дедушки. Мысли мои блуждали от сюжета к сюжету, от воспоминания к воспоминанию. Вдобавок ко всему, мне никак не удавалось пройти игровой уровень целых тридцать минут, умирая раз за разом на одном и том же моменте. Собственно это и стало единственной причиной, по которой отложил приставку и стал рассматривать собравшихся на поминках. Тогда впервые заметил удивительное сходство дальних родственников и друзей деда, упитанность их лиц стирала отличия во внешности, они выглядели как коллективное нечто, которое за обе щеки уплетало всё, что плохо лежит. Первое, на что они набросились, был говяжий язык.

–  Странный выбор, – подумал я. – С другой стороны, чтобы полакомиться языком, надо убить целую корову. Один язык – одна корова. Похоже, что эта незатейливая математика и делает этот продукт самым востребованным на столе. Мысли унесли меня куда-то совершенно далеко. Вдруг живо представилось, как язык двигается и говорит с собравшимися:
–  Вам не стыдно меня есть? – устало проговорил язык.
–  Тебя не спрашивали, – ответила жирнющая двоюродная сестра деда.
–  Я между прочим не какая-то там печёнка, я целый язык. Вот ты, ты, да, ты, представь, что твой язык отрезали, – обратился язык к оппонентке. –  Я думал, что у людей есть хоть что-то святое, но вы конечно можете и язык сожрать, и глаза, и яйца на худой конец.
–  А что? Я и яйца с удовольствием съем! –  парировала тётка.
–  Ну ты и свинья… Хотя даже они избирательнее в еде! – сморщившись, пролепетал язык.
–  Не двигайся, тебя неудобно нарезать!
–  Аааааааа! По живому! Я этой частью говорил своему телёнку, что люблю его.
–  Ну всё. Надоел! – размашисто воткнула нож в язык и он испустил дух.
Тётка отрезала ещё тёплый язык и жадно его прожевала.
–  Вкуснятина! Сейчас ещё хрена добавлю и будет совсем хорошо. Коленька, передай, пожалуйста, хрен, – не отрываясь от тарелки, проговорила она.

Эта просьба оказалась абсолютно реальной и вернула меня за стол. Немного помешкав, пытаясь найти хрен в своей зоне ответственности, всё же нашёл его и неуклюже передал.
Она же продолжила жадно есть язык, громко причмокивая и облизывая губы. Захотелось вернуться к приставке, но только моя рука потянулась за ней, как я поймал суровый взгляд бабушки. Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы остановить меня. Что ж, не оставалось ничего кроме как снова пить кисель, чтобы отвлечь себя от этого пиршества.
От скуки взгляд снова стал блуждать по всем собравшимся за столом. Проанализировав выражение лиц и поведение каждого собравшего, пришёл к выводу, что по-настоящему грустными были только два давних друга деда. Тогда не мог понять, почему друзья горюют больше, чем жена, дочь, сын, внук. Только сильно позже осознал, почему это именно так. Смерть друга была очень отрезвляющей и явно намекала, что они следующие. А вот крепкий алкоголь в их рюмках, напротив, никогда не грустил и незамедлительно отправлялся по назначению,  обязательно сопровождаясь дежурными фразами: «Царствие Небесное», «помянем», «не чокаясь», «хороший был мужик».

В русских традициях поминки проводят на третий, девятый и сороковой день. Последний считается наиболее важным, и символизирует вознесение души к Богу.  Именно за ним собирается наибольшее число гостей, и здесь уже не отделаться какими-то закусками и салатами. Неочевидная особенность сороковины также заключается в том, что большая часть слёз уже выплаканы, и в этот день можно сосредоточиться на чём-то хорошем, смешном, и добром, и повспоминать об ушедшем с улыбкой. Этим и пытались заняться все собравшиеся. Получалось скверно.
Я же был как минимум в два раза грустнее всех остальных в день поминок. Дело в том, что мать сообщила о смерти дедушки не день в день, а лишь день на двадцатый. Лишь по прошествии времени я понял, почему была такая странная, молчаливая суета в самый обычный, мартовский четверг. Сложно сказать наверняка, чем руководствовалась мама, принимая именно такое решение, но осуждал её за это всего один-два дня. Одни и те же воспоминания о дедушке стали прокручиваться снова и снова, пока не осталась лишь тоска от невозможности попрощаться.

***
Были и те воспоминания, которые врезались в память сильнее всех, и которые были сильнее тоски. Киви. Не знаю почему, но именно эти эллипсоидные, мохнатые, инопланетные фрукты дед приносил всегда, когда узнавал, что я остаюсь ночевать. Непонятно как, он находил всегда лучшие образцы. Не было ни единого промаха.
 
Говорят, что память на запах становится очень важным элементом, который очень сложно вытащить из головы. Дед выпивал, выпивал крепко, и его стойкое амбре вперемешку с хорошо подобранным парфюмом создавали такую плотность, что его приближение можно было легко уловить от лифта.

Было и самое личное воспоминание. Настолько личное, что ни с кем им так и не поделился. Произошло оно в совершенно обычный вечер, совершенно обычной московской зимы, в совершенно обычное детство. Прогуливаясь с дедом по заснеженному району, я приметил маленькую горку, которая была сплошь изо льда. Мимо такой идеально гладкой поверхности нельзя проходить, редко такое найдешь. То бугры, то куча снега, то слишком узкая, то слишком пологая, а тут само совершенство.
– Дед, пойду скачусь по этой горке! Как Серебряный Серфер!
– Не знаю, кто это, но иди, конечно. Только давай недолго, дубак страшный! – благосклонно ответил дед.
Оглядев горку, я твёрдо решил, что хочу проехать её полностью на ногах. Я был атлетичным ребёнком и мне легко давались любые спортивные активности, но эта горка не хотела поддаваться. На последней трети падал раз за разом. Уже на четвертой попытке разбил себе колено.
– Сука! – бросил в воздух я после болезненной попытки, надеясь, что дед не слышал. – Дед, ещё пару раз попробую и пойдём!
Дед, конечно же, слышал это. Это его улыбнуло. Закурив сигарету, он спросил:
– По какому принципу ты пытаешься её проехать?
– Слегка сгибаю ноги, без разбега, ну ещё руками балансирую. Мне так приятель советовал.
– Вот тебе мой совет, не верь советам, иногда они приносят вред, – проговорил дед, соблюдая ритм. – А теперь попробуй-ка с разбега, метров с десяти, возьми её наскоком.
Недолго думая, я сделал ровно то, что сказал дед, и одолел горку с первого раза без малейшей проблемы. А потом ещё раз, и ещё раз, чтобы убедиться, что это была не случайность. Это была самая зимняя радость. После школы, конечно, козырял своим новым умением перед одноклассниками. А по прошествии многих лет часто вспоминал эту мельком опрокинутую фразу и думал, какая же её часть была более важна.
Дедушка умер через пять лет после «зимней радости», внезапно, в считанные минуты, за день до выхода на долгожданную пенсию. Это было и символично, и горько, ведь работу он терпеть не мог, буквально отсчитывая дни в календаре. Его планы были по-настоящему большие, чего он только не напридумывал.

***
– Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах, – горько проговорила бабушка за поминальным столом, вспоминая о планах деда. Эта заезженная фраза так и осталась со мной до конца жизни лейтмотивом. Тот вечер подходил к концу, когда друзья деда решили подарить мне ещё одно воспоминание на всю жизнь.
– Дай-ка сюда свою кисель, – обратился один из них.
Не спрашивая зачем и почему, спокойно протянул свой стакан старику напротив.
– Что ты удумал? – спросила его бабушка.
– Парень должен почтить память своего деда по-мужски. Добавлю двадцать грамм в кисель. Между прочим его дед ровно так же делал. На поминках Васильича так вообще не отрывался от кисели, мы только к концу вечера поняли, в чём был подвох. В общем «на». Выпей и вспомни о чём-то хорошем, – и протянул стакан обратно.

За столом повисла неловкая пауза, все родственники напряженно глядели, как бы вопрошая друг друга, ступлю ли на эту дорожку или нет, тварь ли дрожащая или право имеющий. Я право имел, уже не впервой было выпивать, и опрокинул без лишнего удовольствия, ни секунды не думая о Достоевском.

***
– Стоп! Кисель же это «он», а не «она». Мужского рода. Никогда бы не подумал, что мне пригодятся уроки русского языка на том свете.
Люди ошибочно думают, что после смерти им открывается нечто такое, что не станет для них больше вопросов, на которые они не знают ответа. Как оказалось, это ошибочное суждение, а значит можно делать даже простейшие грамматические ошибки в своих же мыслях.
– Может быть, вселенское знание откроется мне позднее? А, может быть, этого вселенского знания и не существует вовсе? – с тревогой подумал я.

***
На глаза попался легендарный салат, что-то между «оливье» и «селёдкой под шубой», но без селёдки и без шубы. Просто что-то серо-бордовое, покрытое майонезной коркой толщиной в добрый сантиметр.
– Это был любимый салат Коленьки, – с теплотой в голосе сказала крёстная, – он всегда уплетал его на праздниках.

Любимым. Не припомню такого. Ел его только за неимением альтернатив. С этим салатом мы пережили множество Пасхальных вечеров, поминок, дней рождений. Собравшиеся ели этот салат так, как будто возвращали долг. Без большого удовольствия, но с напряженной совестью. С отчаянной попыткой не обидеть мёртвого. А ведь более суровое испытание ждало всех впереди. Посреди стола бедно стояла кутья, и как всегда несла на себе крест общего страдания. Рис с изюмом. Страдать и есть. Есть и страдать. Пожалуй, это могла бы полностью съесть только двоюродная тётка. По традиции необходимо съесть три раза за вечер. Достаточно нескольких вилок. Но их достаточно, чтобы кутья встала в горле и больше оттуда не выходила. Рис обязательно паршивый, изюм тоже.
 
Моя дочь сидела в углу стола и методично раздавала салфетки всем сидящим.
– Алиса, надо съесть хотя бы три вилочки за папу, – по-доброму обратилась к ней мать.
Она так же методично как и с салфетками, съела положенные три вилки. «Надо». Да, моя дочь – из того же теста, что и я. Всё, что ей говорили – делала. Плакать не учили – не плакала. Обнимать не просили – не обнимала. Чувствовал гордость и вину.
Я пролетел сквозь неё, попытавшись обнять. Она слегка вздрогнула. Холодок прошёл по её спине. Она повернула голову и посмотрела на открытую форточку. Я вжался в угол комнаты. Душа – это, оказывается, не всегда про свет и тепло. Иногда это просто неумелое присутствие. Алиса тем временем решила доесть всю оставшуюся порцию кутьи.
В дверь постучали.
– Кто это ещё может быть? – тревожно сказала моя мать и быстрым шагом дошла до двери.
Не взглянув в глазок, она открыла, и с удивлением обнаружила перед собой курьера в жёлтом костюме, с коробкой в руках. Все присутствующие затаились. Даже я перестал подавать признаки жизни.
– Здравствуйте. Это умершему Николаю. От Тани. – отрапортовал курьер неожиданно громким и уверенным голосом, и протянул коробку. – Это попросили сказать в примечании к заказу. Всего доброго.
Все переглянулись и начали перешептываться.
– Что за Таня?
– Не знаю такой.
– Может его однокурсница?
– Никогда не слышал.
Опешившая хозяйка дома медленным шагом вернулась к столу и поставила коробку рядом с Алисой. Ловко открыла коробку с помощью ножа и представила содержимое публике. Это оказался торт Прага.
– Таня… Ну ты даёшь, конечно, – подумал виновник торжества.

Помнил её очень и очень хорошо. Это были те отношения, когда всё слишком волшебно, чтобы быть правдой. У этой правды было много условностей, поэтому и закончилось всё так же звонко как и началось, за три месяца. Для обоих влюбленных эти три месяца начислялись в стаж, как при полете космонавта, где повышающий коэффициент равен пяти. Месяц полёта на орбите равен пяти месяцам в трудовой книжке. Так и у нас получилось целых пятнадцать месяцев в уме. Слишком опасно, ярко и противоречиво было это время на Земле. Именно с ней и прозвучала однажды эта дурацкая и такая сладкая мысль, торт на поминках.

Гости откинули разговоры и догадки, кто же такая Таня, а торт есть торт, и каждый взял себе по отрезанному куску. Он был на радость вкусным. Я понял, что торт – это финал. Как и в любых других застольях фраза «ну что, может быть, чайку с тортом?» означает, что гостям пора уже уходить. У них есть не больше часа, чтобы заправиться сладким и решиться на возвращение домой.
Пока собравшиеся смаковали торт, я заметил, что начал уставать. Смотреть на людей становилось тяжело, словно они все говорили одновременно, но без слов. Лица начинали повторяться. Интонации слипались. Даже запахи смешались в один густой, жирный комок — майонез, спирт, пот, сладость торта и что-то кислое, вроде старых обид и недосказанностей. Не хотелось, чтобы меня чувствовали. Почему – сам не знал. Наверное, потому что если тебя чувствуют, значит, ты ещё жив. А если ты ещё жив, то придётся дать о себе знать. Отлететь дальше не вышло — стена. И чем дальше от стола, тем сильнее тянуло обратно.

Торт наконец был доеден, и гости начали торопливо собираться. Только тогда Николай смог переместиться к двери вместе с ними. Там стояли куртки – целый гардероб из чужих жизней. Карманы, в которых лежали ключи, фантики, таблетки от давления, старые чеки, телефоны. На мгновение он подумал о том, как любопытно было бы изучить содержимое, но тут же поправил себя.
– Нет, я не готов изучать чужие жизни. Со своей бы разобраться.
В прихожей засмеялись. Кто-то вспомнил случай, которого никогда не было. Но смеялись искренне.
– Вот оно, – понял я. – Началось.

Люди не только вспоминают. Они ещё и додумывают. Память не архив, а редактор. Она выкидывает неудобное и дорисовывает что-то светлое. Через год я стану «всегда улыбчивым». Через два – «всегда добрым». Через пять – «почти святым». Я вдруг отчётливо вспомнил один эпизод, как однажды накричал на дочь из-за ерунды. Не потому что злился, а потому что устал. Как потом сидел в ванной, слушал шум воды и думал, что не умею быть отцом. Этого не будет ни в одном беглом разговоре.
– Значит, вот как стирают. По чуть-чуть.

***
Николай почувствовал странный толчок. Пространство дёрнулось. На секунду всё замерло, как плохо загруженная фотография. Это крёстная открыла дверь и собралась уходить. Тогда он впервые испугался по-настоящему. Не смерти. Смерть уже случилась. Он испугался растворения. Он бросился к дочери, которая всё так же сидела в углу стола. В руках у неё был телефон. Она листала фотографии. Совместные фотографии. Сердце – если бы оно было – сжалось. Она остановилась на одной. Он знал эту фотографию. Лето. Он держит её на плечах. Она смеётся. Алиса вдруг всхлипнула. Первый раз за вечер. И слёзы полились резко и густо, без подготовки. Она быстро одёрнула себя и прикрыла лицо рукой. Николай протянул к ней руки и в этот раз не пролетел сквозь. Он обнял её и стал тяжестью на её душе. Маленькая фигурка ещё несколько раз вздрогнула от всхлипов, выпрямилась и пошла в прихожую искать маму, не справившись со звенящим одиночеством в пустой комнате.

Последний гость надел куртку, бросил оставшимся сочувственное «держитесь» и оставил дверь открытой. Свет стал тусклым и ненужным. Его начало тянуть за дверь против его воли. Последний брошенный взгляд позволил запечатлеть стоявших в обнимку жену и дочь. Они не плакали, просто стояли, всем своим телом и душой готовясь к новому этапу жизни, в котором или нужно быть сильным, или не быть вовсе. В момент он просто перестал быть в квартире – как перестают быть в диалоге, когда собеседник отвлёкся.  Сначала ничего не произошло. И на лестничную клетку это было не похоже. Николай ожидал хотя бы ощущения – холода, подъёма, пустоты. Но не было даже этого. Просто всё исчезло и завершилось грохотом закрывшейся двери. Пространство вдруг начало собираться. И где-то везде возник свет.
Ровный. Белый. Чужой.
Он вспомнил горку.
Не думать. Разбежаться.
Он разбежался.