Зелёная тетрадь N27. 3

Она замолчала, сжала ложку так, что побелели костяшки.
— Однажды... Он рассказывал уже нам, взрослым. Тихо, ночью. — Регина перевела дух. — Как они ночью, под самым носом у немцев, вытянули подбитый немецкий танк. «Тигр», кажется. Не чтобы уничтожить. Чтобы изучить. Победить умом. Он говорил о тросах, о лебёдках, о том, как скрипела гусеница по мёрзлой земле. И в его глазах... в его глазах тогда не было страха или гордости. Была ярость. Холодная, сосредоточенная ярость мастера, который отвоёвывает у смерти не территорию, а секрет. Преимущество. Он возвращал в строй не просто машины. Он возвращал шанс. Одну-единственную возможность завтрашнего дня для тех, кто сидел внутри. Каждая отремонтированная гусеница была спасённой жизнью экипажа, завтрашней контратакой. — Регина помолчала. Дым от сигареты медленно поднимался к потолку. —
Он прошёл всё. Весь ад обороны под Москвой, где техника горела, как свечки, а они сутками не разгибали спины, чтобы хоть что-то из этого ада вытащить. 110-я танковая бригада. Центральный фронт, потом 2-й Украинский. Он рос вместе с войной: от лейтенанта, бегающего с инструментом под обстрелом, до старшего инженер-лейтенанта, чьё слово было законом для взвода.

И потом — Европа. Будапешт, Вена... Он рассказывал не про бои, хотя они, конечно, были. Он рассказывал, как они ехали по дорогам, и вдоль обочин росли фруктовые деревья. Персики. Он не мог поверить: после гари, грязи, разворочённой взрывами земли — вдруг такие хрупкие, бархатные плоды, растущие просто так, у дороги. Они срывали их, и сладкий сок, пахнущий миром, заливал рот, смешиваясь с пылью походов. Это был самый сильный контраст войны: смерть и эта дивная, нежная жизнь, продолжавшая расти вопреки всему.

У него два Ордена Красной Звезды, Орден Отечественной войны I степени, медали «За боевые заслуги»… Целая россыпь наград за взятие городов, за Победу. Мы с сестрой, бывало, тихонько трогали их, холодные, тяжёлые. Но для меня главной наградой был не орден, а тихий, ровный свет в его глазах, когда он, чиня что-то дома, мурлыкал себе под нос. Тот же свет, что был у него, когда он превращал  мёртвые железные коробки в живую, грозную мощь.