Был ли я любим?

 Музыка-сопровождение текста: THE LAST LANTERN - Checkmate






    Был ли я любим?
    Я вырвался из пыльной суеты,
    И больше не сгорю ни для кого я...
    Никогда... больше в моей жизни...
    Никогда...
    Больше никогда...

     У неё была удивительная особенность — рядом с ней всё казалось красивым. Даже я.
    В самом начале мне казалось, что это и есть любовь. Когда она смотрела на меня, её глаза сияли. Я думал, этот свет предназначался мне. Я ошибался. Она смотрела не на меня, а в меня, как в зеркало. Ей нравилось то, как она выглядела на моём фоне. Успешная, любимая, хрупкая женщина рядом с сильным, надёжным мужчиной.
   Я был для неё дорогой рамой, подчеркивающей ценность её собственного портрета.
   Первый раз я ощутил эту странную фальшь, когда сильно заболел. Это была глупая простуда с высокой температурой, когда ломает кости и не хочется открывать глаза.   Она зашла в комнату, нарядная, пахнущая духами, поправила локон перед зеркалом и надула губы: — Ты сегодня такой хмурый... Ты совсем меня не обнимаешь. Мне становится так одиноко, когда ты такой.
    Ни «как ты себя чувствуешь?», ни «принести тебе чаю?». Её беспокоило только то, что мой ресурс — моя функция «любить и восхищаться» — временно дал сбой. Я пересилил себя, улыбнулся и обнял её. И она тут же расцвела. Ей снова стало комфортно.
    Так тянулись годы. Я сжигал свои мечты, время и силы, чтобы строчить для неё бесконечную песню её собственного величия. Если у меня случались победы, она говорила: «Я всегда верила, что рядом со мной будет лучший». Мой успех был лишь её заслугой. Если у меня рушились планы и мне нужна была поддержка, она обиженно отворачивалась: «Ты давишь на меня своим негативом. Я не могу находиться в этой атмосфере».
    Прошло три недели после похорон отца. Первая острая боль спала, и меня накрыла настоящая, тягучая тоска. В тот вечер я вернулся с работы раньше обычного, сел на край кровати в темноте и просто уставился в одну точку. В груди физически жгло. Впервые за всё это время я дал себе слабину и тихо, беззвучно зарыдал.
    Она вошла в комнату, зажгла свет, на мгновение замерла. Подошла, нежно погладила меня по голове, а потом тихо, с ласковой просьбой в голосе сказала: — Милый, ну хватит уже себя терзать, столько времени прошло... Сегодня же у Насти день рождения, мы договаривались заехать хотя бы на час. Все так ждут тебя увидеть, ты же у меня такой статный, сильный... Не порти людям праздник своим видом. Ты ведь соберешься ради меня?
   И я собрался. В тот вечер я сидел за шумным праздничным столом, вежливо улыбался её друзьям и слушал, как она гордо рассказывает им: «Мой муж — настоящий кремень, его ничего не может сломать!»
    А под столом я сжимал кулаки так, что ногти въедались в ладони до крови.
Окончательный перелом случился осенним вечером. Мы сидели в ресторане. Я пытался рассказать ей о сложнейшем выборе в моей жизни, о тяжести на душе, о том, что я больше не справляюсь. Я смотрел ей в глаза, надеясь увидеть там хоть каплю сочувствия.
    Она перебила меня на полуслове, достала телефон, поправила волосы и сказала: — Подойди ближе, сфотографируй меня. Посмотри, как красиво падает свет. Скажи, я ведь у тебя самая лучшая?
    В этот момент внутри меня что-то тихо и безвозвратно оборвалось... Как будто лопнула последняя струна.
    Я посмотрел на неё — на эту красивую, ухоженную женщину, которая искренне верила, что любит меня. Но она не знала меня. Она не знала моих страхов, моих болей, моих седых волос на висках. За все эти годы она ни разу не спросила: «А как ты, родной?»
   Она действительно любила. Горячо, страстно, всем сердцем. Но любила только своё отражение. А я просто оказался рядом — идеальное декоративное кострище, в котором так удобно греть руки.
    Я молча достал из кармана связку ключей от квартиры и положил её на крахмальную белую скатерть. Она даже не подняла глаз от экрана, выбирая удачный фильтр для снимка и чуть нахмурившись в ожидании ответа.
    Я тихо поднялся и вышел на улицу.
    Осенний воздух ударил в лицо резкой, ледяной свежестью. Впервые за долгие годы я вдохнул полной грудью — так глубоко, что на мгновение закружилась голова. Руки всё ещё подрагивали, а в груди зияла выжженная пустота, но вместе с ней пришло странное, почти забытое чувство: мне больше не нужно было притворяться сильным. Не нужно было гореть.
     Не нужно больше не для кого гореть...


     И если спросят: «Был ли ты любим?»
     Отвечу прямо, взором не кривя:
     «Нет, в омуте том не был я любим –
     Лишь нарциссизм возносили у меня».
     Я был огнём, где согревали руки,
     Щитом от бед, опорой в трудный час…
     Но сколько было в этой доле муки,
     Я понял только заново, сейчас.
     В меня дышали, выпивая силы,
     Брали покой, как должный мой оброк.
     Ей нужен был не я… О нет, не я!
     Мой дух на дне у илистых песков
     Под тяжестью невидимых оков.
     Я отдавал победы и надежды,
     Сжигал мечты, чтоб осветить её.
     Она же, сбросив нежности одежды,
     Безжалостно терзала жизнь мою.
     Теперь внутри – обугленный валежник,
     Где вместо сердца – сталь и тишина.
     Я вырван из оков её небрежных,
     И чаша боли выпита до дна.
     И если спросят: «Как же выжил ты?»
     Отвечу, грусти больше не тая:
     «Я вырвался из пыльной суеты,
     И больше не сгорю ни для кого я».
     Никогда... больше в моей жизни...
     Никогда...
     Больше... никогда.