Выбор Моники IV, передозировка

Моника терпеливо дождалась, когда из её палаты выйдут все, в том числе и рабочие, менявшие окно. Она слышала выстрелы и легко догадалась, что происходило – уж чего-чего, а проницательности хакерше было не занимать. Значит, прямо сейчас под окнами происходит или уже произошло массовое убийство. Чьими руками – тоже догадаться нетрудно.
Сэд не хотела быть частью всего этого. Она не хотела больше вообще существовать, чтобы не наблюдать весь этот кошмар, чтобы не становиться соучастником, неважно, как потом эту историю назовут – геноцидом или спасением. Она не хотела больше ничего.
В ящике тумбы обнаружился шприц с ампулой и бумажка с карандашом, на которой была записка, начирканная на коленке почерком Ласточки. Сэд проверила обратную сторону, и та оказалась пустой. Просто базовый набор самоубийцы, не иначе судьба над ней издевается. Затем Моника взяла в руки ампулу и принялась читать. Любой другой больной не обратил бы на неё внимания, а вот Мона хорошо знала, что этим сердечным препаратом легко передознуться, а со слов врачей она запомнила, что её дозировка равна половине ампулы. Соответственно, целой вполне достаточно, чтобы исчезнуть навсегда, с её-то слабым сердцем. До следующего обхода ещё два с половиной часа, а на Сэд нет никаких датчиков, и этого времени окажется вполне достаточно, чтобы исчезнуть навсегда и не доставлять никому, в том числе и себе, проблем.
Дальше Сэд вернулась к листку. Любой уважающий себя самоубийца должен оставить предсмертную записку, за что хакерша тут же принялась. Писать оду своему эгоизму она не собиралась, поэтому записка получилась ёмкой, короткой, и оттого не менее опустошающей.

«Простите меня, друзья, но я не выдержу больше ни минуты. В моей жизни почти никогда не было ничего хорошего, и теперь я точно знаю, что больше не будет. Я не хочу, чтобы вы смотрели на то, как я страдаю, и сама не хочу продолжать. Я ухожу, чтобы всем было проще. Не плачьте обо мне, и спасибо за всё.»

Оставив в качестве подписи свой псевдоним, Моника уложила листок на тумбочку и придавила стаканом, чтобы его случайно не смахнули или не сдуло сквозняком, затем сломала ампулу и набрала её содержимое в шприц. Некоторое время Моника помедлила: а что, если это ошибка, и только кажется, что у неё больше нет сил? Но в душе у неё сейчас было настолько пусто и темно, так больно было смотреть на всё вокруг, так страшно думать о будущем... что Моника сломалась, и планы о смерти пришлось перестроить. Силы кончились, села батарейка. Всё это время она, несмотря на бесконечный пессимизм, обилие сарказма и мрачных острот, всё равно продолжала помогать всем вокруг и бороться за себя, но сегодня последняя струна не выдержала напряжения и лопнула. Отчасти Мона сама себя загнала в эту ловушку. Безусловно, в этом помогала болезнь вместе с полученными травмами. У Сэд было только две сильных стороны – ум и воля, и если ум ещё держался, то воля сошла на нет. Однако чтобы сделать себе смертельную инъекцию её хватило.
Это было совсем не больно, такое количество уколов уже было сделано, что очередной вызвал лишь лёгкий дискомфорт. Лекарство вошло в вену легко и быстро, Сэд удалила иглу и машинально зажала прокол уголком одеяла, хотя какая разница, если она собиралась умереть. Её расчёт был прост: слабое сердце просто не выдержит нагрузки препаратом и остановится. А если вовремя не найдут, чего не должно было произойти по её расчётам, то уже навсегда. И всё будет конечно.
Перед тем, как потерять сознание, Моника успела подумать только об одном: её в этой жизни никто никогда по-настоящему не любил, да и любить её не за что. Она больная, слабая и с отвратительным характером. Настолько отвратительным, что даже не плачет сейчас, хоть и знает, что умрёт в течение ближайшего часа. Ни о себе, ни о друзьях, ни об Олеге, ни о Владимире. Кажется, всё перестало иметь значение. Как с сильной болью и уколом анальгетика – лежишь и не можешь ни о чём думать, с надеждой считаешь минуты до того, как препарат подействует, и ты от этой боли избавишься. Желательно – навсегда.

— Всё хорошо, ты в безопасности. Вольно. Охранять здание. В случае обнаружения инфицированных огонь на поражение. Санитарная группа! Уберите тела. Вторая группа, охранять санитаров. Вперёд.
Голос звучал спокойно. А Владимир смотрел на покрытое инеем лицо мальчишки-школьника с чёрными глазами, на котором навеки застыло отрешённое, пустое выражение. Снег шелестел, быстро укрывая мёртвых ослепительно-чистым одеялом. А Дэннер всё смотрел, и не мог отвернуться.
Он вновь проиграл Морене. И этого мальчишку он тоже ей проиграл...
Я не выдержу больше, металась мысль. Я хочу умереть. Я тоже хочу умереть... вместе с ними. А лучше – вместо них. Хоть бы тысячу раз! Только бы никто, никто больше не погиб...
— Командир. — Чья-то рука коснулась плеча, и Владимир судорожно выдохнул, приходя в себя. Обернулся. — А девочка? Что с ней?
— В сознании. Пропустите меня.
Он развернулся и быстро возвратился в здание клиники.
— Странная девочка, — сказал солдат, увязавшийся за командиром в холл. — Она, вроде, заражена же. А сама адекватная.
Владимир кивнул.
— Возможно, она – наш ключ к спасению. Распорядитесь, чтобы её разместили, и поставьте охрану.
Солдат серьёзно поглядел на него.
— Внутри или снаружи?
— Оба варианта.
И в этот момент в Дэннера врезалась маленькая встрёпанная комета.
— Скорее! — Олег обхватил его за пояс, заглядывая в глаза снизу вверх. — Там Сэд плохо!
Девочка прижалась крепче.
— Очень плохо?
— Очень! Пошли, ну, пошли, пожалуйста!
— Уже иду.
В палате Владимир осторожно уложил девочку на кровать и укрыл одеялом. Она молчала и не противилась, покорная, как куколка. На свету глаза у неё оказались не карие, а, скорее, тёмно-серые. Не как у Ласточки, темнее. А на шее висел полотняный мешочек гри-гри из красной ткани, потёртой, но чистой.
— Ну, вот. — Владимир улыбнулся и погладил спутанные тёмные волосы, пахнущие бензином и снегом. — Отдыхай.
Девочка медленно повернула голову, скользнув по лицу Дэннера безучастным от усталости взглядом. Жуткая чёрная астра, распустившаяся в глазнице, была довольно крупной, но, будто бы, расползаться дальше не собиралась. Поражённые сосуды часто пульсировали, как живые, следуя сокращениям миокарда, они выбегали из очага поражения и дальше, казалось, ныряли, скрываясь под кожей.
— Они больше не придут? Правда?
Владимир вздохнул и ответил честно:
— Я не знаю, придут ли они. Но теперь их к тебе не подпустят.
— Больно...
— Я понимаю. — Рука Владимира легла на ледяной сухой лоб. — Но ты всё равно постарайся немного поспать. Хорошо? А потом тебе принесут ужин.
— Я не голодна.
— Знаю. Но это неважно: тебе нельзя не есть. А сейчас я пойду.
— Нет!.. — Потухший взгляд ожил, в нём пойманной птицей заметался страх. — Не бросай меня! Пожалуйста!
Она порывисто вскочила, сбросив одеяло, и крепко обхватила Владимира за шею, прильнув к груди, похожая на хрупкого дрожащего котёнка.
— Не уходи!
— Я должен. Слушай... — Владимир осторожно отстранил её. Потом стащил с шеи потёртый армейский жетон на цепочке. — У меня к тебе просьба. Окажешь мне услугу?
Девочка насторожённо на него уставилась.
— Сохранишь его для меня? А то боюсь потерять. А я вернусь, и заберу. Хорошо?
Разноцветные девочкины глаза вновь переполнились слезами, но она с трудом кивнула и сжала жетон в кулаке. Прошептала:
— Хорошо...
— Благодарю тебя, — спокойно улыбнулся Дэннер. — А теперь – засыпай. И чтобы проснулась здоровая...

В общем, Монике повезло, что Парадайз капитально не успевал заботиться о таком количестве пациентов, и почти все силы были мобилизованы на всё прибывающих экстренных. Людей размещали уже даже не только в коридорах, но и на лестничных пролётах, подключились волонтёры, но рук катастрофически не хватало всё равно. А посему – когда Владимир с Олегом, задыхаясь, влетели в бокс, то оказались там первыми.
— Сэд!.. — кинулся к ней Олег, отшатнулся, зажал рот ладошкой. По щеке, пересекая цветные фломастерные росчерки, покатилась слеза. — Как же так?! Дэннер, как же так...
— Тихо. — Владимир обнял его и прижал к себе. Одной рукой нажал кнопку вызова дежурного, а другой включил связь. — Дежурный, третья палата, остановка сердца. Готовьте реанимацию.
И только остановившись перед молочно-белыми стеклянными дверями, куда увезли полуживую Монику, обнаружил накрепко уцепившегося за пояс Олега.
— Сколько?
— Тридцать шесть секунд.
Дежурный – высокий мужчина с зачёсанными набок полуседыми волосами – серьёзно кивнул.
— Хорошо.
— А мы?! — подскочил Олег.
— А вы молодцы. Успели вовремя.
— Мы пойдём с ней!
— Вы нам тут не нужны. Возвращайтесь.
— Нет!.. — рванулся малыш и был оперативно перехвачен Владимиром за пояс. — Я тоже!
— Утихни! — неожиданно рявкнул Дэннер, да так, что все подскочили на месте, а санитары неподалёку, укладывающие инструменты в биксы, едва не прихлопнули себе руки крышкой.
— Мы своё дело сделали, — глухо прибавил Дэннер и, не выпуская малыша, шагнул обратно, в распахнутую дверь.
Они снова оказались в палате. Владимир выпустил Олега, опустился прямо на пол, закрыл ладонями лицо – и вдруг разревелся, совсем по-детски, в голос. Нервы у него, видимо, сдали.

— Ты, что ли, Миса? — Вадим остановился на пороге лаборатории, глядя, как Элеонора паяет Мисе последний оставшийся контакт. — Поговорить надо.
— Ну я, — отозвалась та, нетерпеливым жестом заправляя за ухо прядь грязных белых волос. — Ну давай, рассказывай, что там у тебя?
— Дело есть. — Вадим опустился на вовремя подвернувшийся стул. — Мэдди просит тебя о помощи.
— Ближе к делу, — Миса была равнодушна ко всем этим прелюдиям и любила чёткие конкретные инструкции и ТЗ. — Нужно кого-то пристрелить? — будничным тоном уточнила она, проверяя отремонтированную руку. Новую одежду для неё уже подыскали, а посему вид теперь, если исключить грязные спутанные волосы, был не такой уж и жалкий. Скорее, она походила на бывалого сталкера из пустоши или матёрого бандита.
— Надо, — согласился Вадим, с которым в этом плане Миса идеально сходилась. — Одного парня. Мешает тут всем.
Элеонора выдернула паяльник из сети и стащила перчатки.
— И почему это я не удивилась, — хмыкнула она.
— Подробнее, — попросила Миса, пристраивая свой второй Регулятор на предплечье, на прежнее место. — Что за тип, куда стрелять, чтобы убить, ну и всякое такое. Мэдди бы тебя ко мне не отправила, если его можно пристрелить, как обычную органику.
Миса по-прежнему щеголяла одним глазом, второй всё так же закрывала медицинская повязка, только уже новая, почище.
— Нельзя, — согласился Вадим. — В общем, так...
И он повторил краткий инструктаж, с некоторыми дополнениями.
— Регенерируют они очень быстро. Ждём от командира специальные патроны, обычными их не убить. Отирается этот тип последнее время возле третьего бокса в интенсивной терапии, но сейчас мы его оттуда спугнули. Он вернётся. Да, и ещё: он не один, Стая будет его защищать. Но они нам не опасны, если его убить. Выберут другого вожака, у них так принято.
— Хорошо, я поняла. Мне сейчас встать на охрану или сперва боеприпасы нужно дождаться? А, и ещё, вам же нужен образец, — и Миса достала из регулятора один патрон, чтобы вручить его Вадиму. — У меня нестандартный калибр, всё-таки оружие в единственном экземпляре.
— Во, точно, — согласился Вадим и сунул патрон в карман штанов. — Пойду, отнесу его командиру. А вы пока как раз свои дела доделаете.

Когда Владимир ушёл, в бункере воцарилась напряжённая тишина. И царилась она в нём ещё какое-то время. Часов им не оставили, и пленники не знали, сколько просидели так, каждый думая о своём. Фёдор проснулся и завозился на койке. Потом сел и уставился на товарища. Тот по-прежнему глядел в стену.
— Переживаешь, как они там?
Он кивнул.
— Прошло много дней. Если их обнаружат... её снова у меня отберут.
— Не отберут, не переживай. Она умная девочка.
Артур, заинтересовавшись, слушал разговор.
— А если она... ну...
— А потому, что нефиг было подключать этого экстенда, придурок! — вдруг обозлился Фёдор. — Говорил тебе, он нас сдаст! А всё ты – ой, мне тяжело, мы не успеем, мы одни не справимся. Вот и кукуем теперь тут. Что, доволен? Сберёг ты силёнки?
— Слушай, знаешь, что! Кабы возможно было обойтись без помощников, я бы и обошёлся!
— Ну, не обошёлся? — мрачно буркнул Фёдор. — Молодец. Что будет с нами, если девчонка вырвется на свободу? В конце концов, ей же надо что-то есть, а у тебя дома из еды только тараканы, да и тех ещё поймать надо.
— Не грузи, — огрызнулся Бешеный.

Мэдди зашла в уборную, где, к счастью, никого не оказалось. Она вынула из кармана какой-то пакет, закрыла им слив в раковине и набрала туда холодной воды, чтобы с разбегу макнуться туда и хоть немного отвлечься. Жаль, что она не человек, и такая процедура вряд ли поможет ей успокоиться. Из головы к тому же не выходил грустный и какой-то тревожный взгляд Моники, как будто что-то её беспокоило, будто она очень хотела о чём-то попросить, но стеснялась.
Всё, хватит киснуть! Мэдди её там одну оставила так надолго, мало ли, что могло случиться!
И случилось. Когда Мэддисон вошла в палату, у которой была к тому же подозрительно приоткрыта дверь, то узрела совершенно жуткую картину с плачущими в углу Олегом и Дэннером. Моники здесь не было, зато на полу валялась вскрытая ампула и использованный шприц, а на тумбочке белел листок бумаги, подозрительно придавленный стаканом. Мэдди, чувствуя беду, метнулась к нему, схватила, нечаянно разбив неловким движением стакан, прочла и тоже сползла по стене на пол, судорожно сжимая в механических руках злополучный листочек. Судя по тому, что самой Сэд в палате не было, её либо уже забрали в морг, либо ещё пытаются реанимировать, про историю с Лазарем она ничего не знала.
— Почему?.. — даже у андроида может дрожать голос, а из глаз бурным потоком литься слёзы. Разговаривала Мэдди сейчас сама с собой, в пустоту. — Мы же... В шахматы играли...
Владимир встрепенулся и примолк. Зло смахнул слёзы кулаком.
— Не знаю, — отозвался он, переводя дыхание и очень стараясь держать себя в руках. Потом, видимо, до него дошёл смысл её слов, и Дэннер уставился на Мэдди. — Погоди... Что ты сейчас сказала?..
Олег прижался к нему сбоку, и Владимир перехватил его за плечи. Малыш рыдал так безутешно, что растормошить его не было положительно никакой возможности, да и, вообще, вряд ли воспринимал окружающую действительность. Он уткнулся Дэннеру в живот, захлёбываясь слезами, и невнятно произнёс:
— Она... как папа... тоже...
Сопоставив оба комментария, Дэннер сделал неверный, хоть и вполне ожидаемый вывод – врагов у Моники было предостаточно. Глаза его сверкнули, но уже не от слёз.
— Найду того, кто это сделал... — он не договорил, но смысл был и без того кристально ясен.
— Да подожди ты! — Мэдди подскочила и, схватив Владимира за рукав, сунула ему в руки клочок бумаги с маленькими кривоватыми буквами. Она не хотела ничего плохого Владимиру, она лишь хотела его уберечь от необдуманных действий. — Она сама... Гляди сюда.
Крик души, содержавшийся в этом письме, выглядел на удивление сдержанным и тихим, будто Сэд извинилась за испачканные белые брюки, а не за самоубийство. Но по этой записке, вкупе с валяющимися на одеяле ампулой и шприцом, становилось ясно, что случилось в этой палате некоторое время назад. Почерк был ровный, не прерывался, значит, можно предположить, что никто не заставлял её писать, да и наверняка бы нашли для этого другую бумажку, если бы заранее такое дело планировали. К тому же, в палате не было беспорядка – а Мэдди была уверена, что если бы убийца ворвался в палату к Сэд, то она бы попыталась дать ему отпор, а в борьбе неизбежно хотя бы фигуры с доски слетели, она ведь стояла на табуретке рядом с кроватью. А так... Ничего не тронуто, окно закрыто, дверь палаты, очевидно, тоже, пока здесь не появился Владимир с Олегом в придачу, который сейчас ревел в три ручья.
— Она сама, — срывающимся голосом повторила Мэддисон, сама не веря в собственные слова. — А я её одну оставила...
Рука Владимира задрожала и смяла листочек. Широко распахнутые глаза неподвижно глядели в пустоту.
— Не может быть... мы же с ней договорились. Она сказала, что согласна на лечение... — медленно проговорил он. — Значит, не сдалась. Тогда зачем ей... — Дэннер замолчал, махнул рукой и судорожно вздохнул. Мэдди показалось, что он опять сейчас заплачет, но этого не произошло. — В любом случае, надеюсь, что она сама ответит на этот вопрос, даже, если Валерий Фёдорович таки не откачает, и она умрёт, то всё равно – ответит. Если у них получится, — совсем уж загадочно прибавил Маэстро.
Мэдди, услышав странные вещи, замерла и притихла.
— Что удастся?
Бедную Мэддисон неистово терзало чувство вины. Это ведь она бросила несчастную Сэд в полном одиночестве! Если бы она осталась рядом, то либо не дала бы вообще это сделать, либо предотвратила трагедию! Но чёрт её понёс в коридор, где она сцепилась с толпой, а затем ещё и полоскаться в раковине пошла... Но ведь она специально вышла, чтобы не третировать такими новостями бедную Монику! Хотела как лучше...
— Прости, — вдруг сказала Мэдди и хлопнулась на колени перед Владимиром. — Прости, прости! Это я её одну оставила, я не уследила... Прости меня! — на Мэдди накатывала истерика, она схватила Владимира за ноги, не давая ступить и шагу, и продолжила рыдать. — Она из-за меня погибла, я её бросила...
Вряд ли Мэдди могла наверняка знать о том, что творилось в голове у Сэд, когда она решила всё-таки покончить с собой, несмотря на то, что они с Владимиром вроде как договорились о лечении, но непременно при этом винила себя. Она не хотела верить в то, что Сэд просто взяла и ушла из жизни, лишь на краткий – ну, относительно – миг оставшись без присмотра. Да она и не выглядела, как самоубийца... Но серийники тоже ведь на серийников не похожи!
— Теперь её нет... Потому что я идиотка!
— Но... — Владимир растерялся на мгновение, потом вдруг притянул её к себе и обнял. Его надёжная, крепкая ладонь теплом легла на её плечо. — Ну, ты чего... ты не виновата... Она сейчас в реанимации. Может, получится всё-таки? Давайте надеяться на лучшее...
— На что надеяться, если она умрёт?! — хлюпнул носом Олег.
— На то, что она вернётся.
— С того света?!
— Ой... — спохватился Владимир. — Я же вам не объяснил! В общем... это долго рассказывать, да и я ещё сам не специалист в этой области, но я тут кое-что для неё попросил. Ещё раньше, перед штурмом... Потом мы все лазали в бункер, и много всякого другого произошло, но... в общем, они согласились на мою просьбу. А недавно мы снова об этом заговорили, и она сказала, что согласна... согласна попробовать. Даже если сейчас Валерий Францевич её не откачает, то у нас остаётся один вариант. Мы перенесём её тело к нам на базу, успеем перенести. Мозг ещё не погиб, а значит, есть шанс на её перерождение, понимаете?.. — голос предательски дрогнул. — Я в это верю...
Мэдди продолжала плакать, как маленькая, прижимаясь к Владимиру, но когда он заговорил, то на время перестала, чтобы его выслушать.
— Но раз она согласна... То и правда, почему? — продолжала не понимать Мэддисон, глядя Владимиру в глаза. — Неужели настолько отчаялась и совсем сломалась?.. но она ведь такая сильная, так много выдержала... Чтобы погибнуть в самом конце?
После услышанного Мэдди совсем сникла и снова плюхнулась на пол, но уже не рыдала, слёзы просто текли по её щекам.
— Неужели ей было настолько плохо... — прошептала она вполголоса, закрыв лицо руками. — А я ничего не заметила... Вернее, нет, — Мэдди опустила руки и упрямо уставилась в стену, — заметила. Но не спросила, не решилась... А теперь вот оно как... А перерождение... Что ты имеешь в виду? — вдруг спросила Мэдди, как ребёнок, уставившись на Дэннера большими и полными слёз глазами. — Она вернётся к нам, да? Я хочу попросить у неё прощения...
Дэннер кивнул. Он понимал, каково ей сейчас. Понимал, потому что как никто другой во всём мире, знал это чувство – пронзительное, жгучее невыносимое. Оно терзает, не даёт уснуть даже в случае самой тяжёлой усталости, тянет к земле, душит, бьёт. Медленно убивает.
Я не сумел уберечь.
Я не уберёг – раз за разом, год за годом, потеря за потерей. Это чувство теперь разделила с ним Мэдди. И маленький Олег, потерявший отца. Оно теперь было одно на троих.
— Да... — Владимир сглотнул пересохшим горлом, и коснулся пальцами висков, как будто у него сильно болела голова. — Это не название, просто я так сказал. В общем... человеку меняют погибшее тело. Берут мозг, помещают в специальную камеру. А дальше – растят, в капсуле с амниотической жидкостью, как младенца в материнской утробе. Только младенец рождается маленьким. А тут – вокруг взрослого мозга как бы наращивают новое тело. Заменяют клетки. Процесс этот очень непростой, куда сложнее природного. Ведь человека необходимо вернуть в тот возраст, в котором он погиб. ЦНС в этот период погружается в гибернацию. И состояние взрослого человека – то есть, развитие всех систем организма – провоцируют искусственно. К примеру, непрерывные электроимпульсы для сокращения мышц, направленная искусственная гравитация, чтобы был крепкий скелет, и всё такое. Человек проходит весь свой жизненный путь заново, только уже с учётом исправленных ошибок. И рождается как бы заново. Я подумал, что это шанс для неё всё исправить, уснуть, и пробудиться уже здоровой.
— Как будто мозг одевают в новую одежду, — тихо произнёс Олег. Он внимательно слушал каждое слово.
— Да. Вроде того.
— Значит, Сэд опять сможет ходить? И у неё не будет этих ужасных приступов?
— А вот это – наша основная трудность. Им придётся править её генетический код, вносить структурные изменения на уровне ДНК. И наращивать нейроны взамен повреждённых. Это очень долго.
— Сколько?
— Я не знаю. Каждый случай индивидуален. Я видел Лазарь в действии лишь один раз. Привезли женщину, уже мёртвую. У неё было сильное обморожение и ранение в брюшную полость. Половина её тела была изодрана в клочья, руки и ноги почернели... я до последнего не верил, что она возродится. А потом... потом увидел, как её сопровождают в самолёт. Сильную и здоровую. Живую. Видел издалека, но запомнил на всю жизнь. Это было настоящее чудо. — Владимир светло улыбнулся. — И теперь – я верю, что такое же сумеют проделать и с Моникой. Вот...
— А если она не вернётся? — продолжала спрашивать заплаканная Мэдди, в которую рассказанная Владимиром история вселила всё-таки немного надежды. — Я не смогу с этим жить. Она только что шутила, когда мы играли в шахматы, она сказала, что я ей поддалась и надулась в шутку, чтобы я так больше не делала, и я пообещала... Она даже фигуры переставила, а я вышла, чтобы сообщить тебе о заражённых... Там случилась какое-то подобие драки, потом я вернулась... И вот... Она хоть не мучилась? — в полном и беспросветном отчаянии наконец спросила Мэддисон, поднявшись с колен. — Она столько пережила, что не заслужила мучений и в смерти тоже... Как я хочу увидеть её живой! — у Мэддисон снова случилась истерика, она рухнула на пол и зарыдала, вцепившись в растрёпанные волосы руками. Она рыдала совсем как ребёнок, непосредственно и неистово, кажется, что взрослый человек с научной степенью, иногда убивающий других из необходимости и самообороны, может так убиваться...
— Тише. — Владимир бережно подхватил её, как ребёнка, прижал к себе. — Сможешь... я могу, и ты сможешь тоже. Только потом. Но сейчас – давай лучше думать о том, что нам не придётся. И что мы снова увидим её живой. И сыграем в шахматы...
Он говорил и говорил, чтобы только не молчать, чтобы ей было не так больно и страшно. Он это умел очень хорошо. Успел выучиться на войне, когда держал на руках вот точно так же умирающих товарищей, и ещё живых, кто просто не выдерживал, кого война ломала заживо. Успокаивая – не словами даже, а просто голосом, интонациями.
— ...И мы все вместе пойдём в поход?
— Конечно, пойдём. Куда захотим... и я научу Монику ездить на мотоцикле.
— И сыграем в догонялки? — продолжал допытываться Олег.
— Само собой.
— А она сможет танцевать?
— Танцевать?..
— Ну, да. Когда я вырасту и стану взрослым, я приглашу её на танец.
— Обязательно. — Владимир подхватил брошенную ампулу свободной рукой и задумчиво покатал на ладони. Он мысленно порадовался, что Моника выбрала именно такую смерть. Вздумай она, скажем, отравиться, или пустить себе пулю, или вскрыть вены – шансов бы у неё почти не осталось. А тут другое дело. Он видел людей, умерших от внезапной остановки сердца. Такие в гробу как живые лежат... а значит, всё получится.
Должно же у него хотя бы один раз получиться, чёрт бы его побрал!
Тогда, в кошмарах, когда он заговорил об этом, она сказала ему, что так и так умрёт. И голос у неё был такой спокойный, такой тихий... как будто она уже тогда смирилась.
Ну, что ж, а он мириться не желает. И не станет ни под каким видом.
Владимир был прав, смирилась она ещё тогда, ещё очень давно, когда, несмотря на огромные залежи кредитов на счетах, лучший врач, до которого она смогла дорваться, отказал пациентке ещё на стадии переписки, даже не осмотрев и не увидев её лично. Это письмо, которое она даже не стёрла из электронного почтового ящика, до сих пор служило мрачным напоминанием о том, что ей никогда не пойти своими ногами, да что там, никогда не почувствовать себя здоровой, никогда не перестать бояться уснуть и никогда больше не проснуться. Она просто не верила, что до неё кому-то будет дело, что кто-то возьмётся за неё и исправит сломанную жизнь маленькой девочки по имени Моника, которая, даже спустя столько лет, от страха тут же начинала плакать. Она была готова умереть, а последнее время и вовсе желала этого, только каждый раз с досадой обнаруживала, что её снова спасли.
Некоторые врачи-реаниматологи делают себе татуировку с надписью «не реанимировать». Для того, чтобы не пытаться вернуть жизнь в тело, из которого она ушла. Иногда лучше просто умереть, чем существовать, как осколок личности, как безвольное аморфное создание, терпеть вечную боль и чувство вины. Близким, конечно, тяжело смириться с утратой, но это пережить проще, чем нескончаемые страдания в безмолвном, убитом теле. Вот Сэд точно так же относилась и к своему –  худому, неказистому и насквозь больному.
— Во всяком случае, — почти прошептала Мэдди, когда истерика её немного отпустила, — у меня в голове остались записи. Записи её голоса, даже, кажется, смеха и улыбки есть. Как там говорят... Человек не умер, пока о нём помнят, да? Вот, я буду помнить...
Тут в палату неожиданно ворвался Шен. Он потерял Мэдди из виду, а при попытке связаться по внутреннему каналу ответа не получал, поэтому встревожился и отправился на поиски. И ещё из коридора услышал её последние слова. Войдя же внутрь, он почти сразу всё понял, а уж когда к его ногам подкатился скомканный клочок бумаги, сомнений не осталось вовсе. Он молча сел рядом и взял Мэдди из рук Владимира к себе на колени, и она не сопротивлялась, только крепче прильнула к его груди. Своим поведением Шен напоминал Локи: по большей части был молчалив, появлялся незаметно, но всегда вовремя, и тем самым помогал.
— Она… она… — едва слышно шепнула Мэдди, снова начиная плакать. Шен аккуратно убрал налипшие ей на лицо волосы и покрепче прижал к себе.
— Я понял, — точно так же тихо сказал он в ответ. Вся его семья погибла у него на глазах, когда Шен остался невредимым из-за стали вместо костей, и он понимал Мэдди. Только вслух ничего не говорил, в этом не было никакой нужды.
Почти одновременно с Шеном нарисовался и Катчинский с патроном.
— Командир...
— Это палата или проходной двор? — Владимир заставил себя улыбнуться и быстро стёр остатки слёз, сделав вид, что просто убирает с лица волосы. Поднялся.
Вадим, наконец, разглядел Мэдди и глотающего слёзы Олега, всё ещё цеплявшегося за Дэннера обеими руками, как за последнюю надежду.
— О... я не вовремя?
— Всё в порядке, Спичка. Я тебя слушаю.
— Не зови меня так, — вдруг серьёзно попросил Вадим. — Я не хочу слышать это прозвище. Оно – оттуда, — он подчеркнул слово интонацией.
— Прости.
— Я тебе образец принёс. Миса передала.
— Отлично. — Владимир оправил куртку. — Я поеду к Беорну прямо сейчас, он меня ждёт.
В коридоре повстречался взволнованный Тадеуш.
— Ты слышал?! — он ухватил Дэннера за рукав. Сердце оборвалось.
— Что ещё у нас стряслось? — упавшим голосом уточнил Владимир.
— Мара. Её арестовали! Я видел! Ты же можешь... ну, как-нибудь... ты ж генерал, может, ты... Дэннер?.. Эй, Дэннер!
Владимир пошатнулся и машинально ухватился за него, чтобы не упасть.
— Нет... — вдруг сами собой зашептали пересохшие губы. Как будто слова могли что-то исправить. — Нет, нет, нет... пожалуйста, нет, только не это... нет...
— Да очнись! — Тадеуш встряхнул его. — Истерить потом будем!
Дэннер ощутил, как рот наполняется солёным, и это привело его в чувство. Так. Собраться.
— Твоя правда. Сделай кое-что за меня. Это очень срочно и важно.
— Хорошо, — кивнул Тадеуш. Губы у него дрожали, но он держался. — Командуй.
— Поезжай вот по этому адресу. — Владимир, выхватив ручку, быстро написал адрес у него на предплечье. Как когда-то сделала Ласточка... сердце болезненно защемило. Он тряхнул головой. — Спросишь Беорна. Скажи, что я передал ему образец серебряной пули.
— Какой-какой пули?..
— Тадеуш!
— Понял. Это пароль? А отзыв?
— Не нужно, он поймёт.
— А ты куда?
— А я в участок.
Ботинок оскальзывается на мокром снегу, сбивает подножку мотоцикла.
Только бы успеть.