Глава 10. Инициатива наказуема

«Прекрасное создается трудом».
(В. Сухомлинский)
Сегодня четвертый день моей службы в части. Мое первое офицерское совещание. Комбат начал совещание весело.
– Командиры рот, посмотрите, все ли ваши подчиненные есть. Если кого нет, стукните на соседа. Начальник штаба, доложите о наличие личного состава. Лейтенант Гунько, а что это у вас за огрызок в руках? Ах, это блокнот! Вы что, владеете стенографией? Тогда заведите себе нормальную тетрадь, ясно? Иванов, а ну, покажи твою тетрадь.
Я протянул комбату, подаренную мне солдатами роты КМТС, в которой я стажировался в Североморске, тетрадь в суперобложке на 96 листов, на которой золотым тиснением было написано: «Рабочая тетрадь Лейтенант Иванов Анатолий Иванович».
– Ничего себе, – ахнул комбат, – я такие только у депутатов ХХVII съезда КПСС видел. Ну и ну. Держи, лейтенант, молодец.
Потом вышедший позавчера из отпуска командир стал распекать всех подряд, как говорится, и причастных и непричастных за то, что в военном городке за время его отпуска, а это более тридцати суток, бордюры так и не сделали.
А я сижу и думаю о том, что надо бы приобрести стулья или хотя бы табуреты, а то мы с женой все сидим в самом прямом смысле на табуретах.
– Я-то думал, что здесь уже все давно сделано, а тут еще и конь не валялся, – все никак не успокоится комбат. – А если налетит комиссия из Москвы, что я им скажу? Они ведь нас не поймут. Поэтому нужны какие-то оправдательные факты, иначе нас сильно накажут.
Командиры рот пытаются объяснить ему, что были объективные трудности – то бордюры долго не завозили, то завезли, но мало, да еще и разные, те широкие и высокие, а другие низкие и узкие, те надо глубже закапывать, а эти по два класть... И все равно бордюров мало завезли, еще надо столько-то... Их жалкие оправдания, как мне кажется, только еще больше усугубляют проблему.
– Слова, какими бы красивыми они не были, остаются только словами, а не делом. Начальник штаба, – приказал комбат, – готовьте приказ по неисполнительной дисциплине.
Сижу я, молодой, еще не ученый жизнью лейтенант, и решаю проявить инициативу.
– Разрешите? Лейтенант Иванов, – спрашиваю я, и, получив утвердительный ответ, поднимаюсь. – Зачем же так сложно, – спрашиваю я, – не лучше ли сколотить опалубку, залить бетоном, а когда бетон наберет прочности, снять опалубку и побелить. И будут у нас в городке совершенно однообразные бордюры и по ширине, и по высоте.
Ленивый гигант Талалихин с удивлением смотрит на меня.
– Правильно! Молодец, лейтенант, – говорит комбат. – Две недели сроку тебе и ты мне докладываешь, что по всему городку вот такие бордюры, как ты только что рассказал.
Майор Зарайский, вам что, плохо? – заботливо спрашивает комбат.
– Так точно, – расстегнул ворот рубашки командир 3-й роты, – душно, даже сердце заходится.
– Может, выйдете? – предлагает комбат.
– Спасибо, вынесут, – отшутился майор Зарайский.
Итак, у меня, неожиданно, появилась новая забота. После совещания я приступил к повсеместной бордюризации нашего военного городка. Много было потом в моей офицерской службе случаев, когда можно было проявить разумную инициативу.
Но я теперь всегда стал думать, а стоит ли, ведь я, же не знаю, кому это поручат исполнять. А в Вооруженных Силах как-то не принято делать лишнюю работу, и своей каждодневной вполне хватает. Тем более что если что-то пойдет не так, то меня же еще и накажут!
Да, чуть не забыл! Бордюры те мы тогда за пять суток сделали.
– Прекрасно! Просто великолепно, – нарадоваться не может полковник Энбрехт, посетивший нашу часть. – Иванов, и где ты только раньше был?
У меня появилось время заняться меблировкой и обустройством своего жилья. Стульев в продаже не нашлось, и я решил сделать табуреты, и, не глядя на поставленную задачу, я сделал два табурета в столярной мастерской мехпарка собственными руками за два дня.
А еще по совету Талалихина я вместо подставок для горячей кастрюли и сковороды, поскольку таковых в продаже не, оказалось, разжился на стройке на несколько кафельных плиток.
Как и следовало ожидать, комбат, вместо того чтобы похвалить меня, взял и выругал. Поскольку за бордюры ругать меня не вышло, он придрался к моим подшивкам журналов и газет в ленкомнате моей роты.
– Анатолий Иванович! Товарищ Иванов! Лейтенант! Ну-ка, подойдите ко мне. Иванов, чего это вы ходите по части, как хозяин? В смысле, как я? Иванов, и почему подшивки у вас прошиты черными шнурками?
– Так, какие нашел, – пожал я плечами, – белые шнурки еще больший дефицит, чем черные.
– Вечно у тебя, Иванов, на все вопросы есть ответы, – недовольно хмурится комбат. – Думаешь, что лейтенантство – это еще один год детства? Иванов, вы ведь у нас замполит, да? Ну, так идите и сделайте так, чтобы солдатам вашей роты было интересно даже в часы их отдыха.
Позже выяснилось, что комбат меня все-таки похвалил.
– Я сам, своими ушами слышал, – улыбаясь до ушей, рассказывает мне Тропинин, – как комбат сказал начштаба, что ты – единственный деловой человек в нашей части! И это все из-за каких-то там бордюров!
– Шутишь? – засомневался я.
– Нет, ладно, он еще сказал, что, отправив девятерых дураков исполнять приказ, рискуешь стать десятым. А, оказывается, всего и нужно было – послать одного лейтенанта Иванова.
Я не могу отделаться от ощущения, что Тропинин мне где-то даже слегка завидует.
– Между прочим, я вас всех спас от приказа по не исполнительной дисциплине. И потом, если эти бордюры какие-то там, – улыбаюсь я, – что же вы за целый отпуск комбата все вместе с ними не справились?
– Тебя ждали. Нам одна бабка так нагадала. Мол, не торопитесь, придет новый герой и сам все сделает! Ну, все, все, мир, – смеется Тропинин, – завелся! Пошли лучше чай пить! Я угощаю! Как говорится, для хорошего человека ничего не жалко!
– Что, неужели, даже чаю не с кем выпить?
– Обижаешь. Я хочу выпить чаю именно с тобой!
Мы вышли из нашей казармы и столкнулись с лейтенантом Гунько.
– Товарищи офицеры, а вы куда? – тут же спросил он.
– А вам ваш вопрос не кажется бестактным? – насмешливо говорит Тропинин. – Впрочем, спешу удовлетворить ваше любопытство – у нас совещание. Я имею в виду, у замполитов, так что вы можете быть свободны! Вы уж не обессудьте, но мы уже и так опаздываем.
И мы с Виталием направились во вторую роту гонять чаи.
– Ты знаешь, – говорю я, – мне кажется, что твой ответ не внушает Гуньку доверия.
– Да? Ну, да и ладно, – улыбается Тропинин. – В смысле, да и фиг с ним. И охота тебе о нем думать, когда есть столько интересных и приятных тем? Например, что ты думаешь о «Диком меде» Леонида Первомайского?
– О! В моей роте намечаются литературные посиделки! – радостно сказал старший лейтенант Талалихин, которого мы не заметили, и тут же пристыдил нас. –А почему меня не предупредили? В смысле, почему меня не пригласили?
Тропинин глянул на него и говорит.
– Слушайте, я предлагаю чаепитие перенести в ленкомнату. Конечно, это не пьянка, но лучше быть подальше от входа в казарму. Если начштаба придет, наряд ему может сказать, что в роте никого нет!
– Вот это правильная мысль, – одобрил Захар.
Зная, как его боится и уважает личный состав его роты, можно не сомневаться, что никому из проверяющих наряд не выдаст, что офицеры гоняют чаи, да еще и в ленинской комнате!