Глава 15. А ты мне нравишься

– Все, чему вас учили в училище, забудьте, – говорит нам начальник управления. Нам, это двадцати двум лейтенантам выпуска 1989 года, прибывшим служить в управление. Среди нас и командиры, и замполиты, и инженеры, и начвещи, и начпроды. 
– Вы там, конечно, что-то изучали, но недопоняли, прогуляли. Мы вас тут теперь будем учить заново, – продолжает начальник управления полковник Энбрехт, – учить будем только тому, что действительно вам будет необходимо в службе.
Странное на деле получилось это обучение. Как раз в эксплуатацию вошла новая водонапорная станция, и от нее в наш военный городок нужно было проложить новую ветку водопровода. Продублировать, как принято в армии, на всякий случай.
Линию будущего водопровода разделили на двадцать два участка, а старшими поставили нас – молодых лейтенантов.
Поскольку срок исполнения нам установили щадящий, а у меня еще шел медовый месяц, то я с рытьем траншеи под водопровод несколько повременил. Что, впрочем, не осталось незамеченным и безнаказанным.
Едет как-то полковник Энбрехт и видит: везде понемногу дело двигается, а в одном месте – целина. Не поленился полковник разобраться, а чей же собственно это участок? Оказывается, лейтенанта Иванова из мехбата. Сюда его, сукина сына! (Меня, то есть). И командование мехбата сюда!
Стою я, а вместе со мной наш комбат и начальник штаба.
– Да вы бездельник, лейтенант! Для вас что, приказ – это чепуха? Да вы у меня под трибунал! Да я вас и туда, и сюда, и так вот, и наперекосяк,– упражняется в краснобайстве полковник Энбрехт.
Изобретательный и изощренный, какой ум у нашего полковника! А еще удивляет то, что он немец ведь, хоть и сильно обрусевший, а ругается, как чисто русский сапожник! Приблизительно через десять минут Энбрехт стал понемногу выдыхаться.
– Что ты, лейтенант, стоишь тут с таким видом, словно не можешь понять, чего от тебя хотят? Ну что молчишь, – уже нормальным голосом спрашивает он, – сказать-то нечего, да?
– Есть чего, – спокойно отвечаю я.
– Чего ж тогда молчишь? – удивляется полковник.
– А разве вы мне предоставили возможность что-то сказать? – удивляюсь уже я. – А перебивать – дурной тон.
– Невероятная дерзость, – возмутился полковник Энбрехт.
Мой комбат и начтаба охотно с ним соглашаются и поддакивают.
– Ладно, лейтенант, – спокойно изрек полковник, – говори.
– Я вообще не понимаю смысла происходящего, – начал, было, я, но полковник тут, же нетерпеливо перебил.
– Ах, он не понимает! Это вообще неслыханно! Ты что, совсем охренел, Иванов?! Ты не соображаешь, с кем говоришь?
– Ну, товарищ полковник, дайте договорить, – попросил я.
Он, немного успокоившись, молча, кивнул. А вот лицо комбата стало еще более хмурым, чем до этого момента.
– Вы ведь определили мне срок исполнения приказа, то есть, к какому времени должна быть выкопана эта траншея, – заговорил я.
Полковник Энбрехт снова согласно кивнул.
– Этот срок – второе сентября к девяти часам утра, правильно? – уточнил я. – А сегодня только двадцать первое августа. Вот вы приедете второго сентября в девять часов утра, и если траншея не будет вырыта, то вы мне скажете все то, что вы уже сказали, плюс то, что еще захотите сказать, и накажете меня. И я все это восприму как должное. А сейчас я не понимаю, за что вы на меня так кричали? Для того чтобы успеть, вовсе не обязательно торопиться и тем более суетиться.
– Кто это сказал? – спросил с интересом полковник.
– Я, лейтенант Иванов.
– Вот так, да? – недовольно спросил полковник.
– Да, так, – ответил я, пряча улыбку.
– Будем считать, что твоя аргументация на меня подействовала, но если не вложишься в срок – берегись, лейтенант! Ух, что я тогда с тобой сделаю! – пообещал мне наш жесткий и бескомпромиссный (по словам старших товарищей) полковник.
Он, хлопнув дверцей УАЗа, уехал. Комбат осмотрел меня, как будто увидел впервые, и неприязненно так сказал, осуждающе качая головой:
– Ну, мы, лейтенант, с тобой так наслужим.
– Наслужим, – пожал плечами я. Однако, по всему видно, комбату моему сегодня не до шуток, и разговор наш на этом прервался.
Забегая вперед, скажу, ко второму сентября мой участок траншеи был выкопан по всем правилам, и даже выкопанный грунт был аккуратненько уложен, чуть ли не под веник. А вот мои соседи не закончили.
Дело в том, что у них за неделю до срока целая рота сбежала, три дня ее искали. Как оказалось, из-за издевательств одного из офицеров – старшего лейтенанта Лехи Лызлова. О нем я еще расскажу.
Приехала комиссия, пока с каждым в отдельности разбирались и так далее. В общем, времени лейтенантам из автобата не хватило, чтобы работу окончить.
Наш командир части стоит на солнышке, а я в тени на опушке леса. Он стоит спокойно, а я веточкой комаров и мошку отгоняю. Подъезжает полковник Энбрехт. Выбрался он из машины, посмотрел по сторонам.
Мой участок в полном ажуре, а вокруг все еще судорожно копают, впрочем, безо всякой надежды вложиться в установленное время. Мой комбат, насколько я могу судить по его виду, чувствует себя счастливым.
– Да-а-а, – протянул Энбрехт, оценив увиденное, – а знаешь, лейтенант, ты мне нравишься!
– Вы мне тоже, – ответил я.
– Комбат! – заорал Энбрехт, обращаясь к моему командиру части, и подскочил, как ужаленный, – уберите его с моих глаз долой подальше и как можно скорее!
– Куда? – растерялся комбат.
– На хрен! На хрен! На хрен его уберите! Он у вас сейчас такой, а что с него будет через пять лет? – в сердцах крикнул полковник и уехал. Майор Рябов облегченно вздохнул.
– Куда прикажете? – наивно поинтересовался я у комбата. Тот угрюмо глянул на меня и серьезно сказал:
– А иди ты... Служи, иди. В роту. Там партийно-политическая работа без тебя стоит.
– Ничего, ППР стояла до моего прибытия, постоит еще немного, ничего с ней не случится.
На эти мои слова комбат не отреагировал никак. Больше до обеда меня никто не трогал, так что полдня прошли спокойно. Когда я пришел домой на обед, умылся и стал, есть, Изольда мне вдруг сказала:
– Иванов, а знаешь, кто ты?
– Любопытно, – усмехнулся я. – И кто же я?
– Ты цвинтар! – радостно выпалила она. Ей кажется, что она удачно пошутила, и она довольно скалит зубы.
– Чего? – подавился я от неожиданности.
– А что я такого сказала? Кто такой этот цвинтар?
– Это по-украински кладбище.
– Ничего себе! А я иду по городу, а впереди меня три женщины идут и что-то говорят, но чаще всего – цвинтар да цвинтар. Слушай, а еще я слышала, как в магазине одна женщина сказала: «Дайте мне рабого оселедця». Это что?
– Это она просила копченую рыбу, точнее селедку.
– Да, – загрустила Изольда, – ничего не понятно. Я здесь словно за границей. Пробовала читать надписи на витринах магазинов, но тоже ничего не ясно. Какие-то «панчохи», «шкарпетки», «парасольки». На, – вдруг вспомнила она, – тебе письмо.
Письмо, оказалось, от моего школьного одноклассника Глеба Салия. Я торопливо прочел письмо.
– Ты чего это загрустил? – заметила жена.
– Одноклассника нашего в тюрьму посадили. Он был свидетелем на свадьбе своего друга, после свадьбы шел домой, и в нескольких метрах от его дома милиция к нему прицепилась, пьяный мол. Конечно, он со свадьбы друга не трезвый шел, хотя шел, молча, и ничего не нарушал. Мама его у калитки ждала, будто чувствовала что-то неладное. Менты стали ему руки крутить, а он парень здоровый – двоим ментам здорово морды разворотил.
– Жаль, конечно, парня, – согласилась Изольда. – Слушай, а что обо мне говорят в твоей части?
– Говорят, что у лейтенанта Иванова очень красивая жена, – нашелся я.
– Да? – кокетливо переспросила Изольда. – Правда?
– Правда, – улыбнулся я, – а еще говорят, что ты очень надменная и холодная, прямо как Снежная королева.
– Это мне даже нравится!