de omnibus dubitandum 7. 67

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.67. ДОВОДАМИ МУДРЫМИ, ОСТОРОЖНЫМИ УГРОЗАМИ - УБЕДИТЬ ПРИНЯТЬ ПРИСЯГУ…

03 апреля 1553 года*

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    Не скоро и Висковатов заснул в этот день. Он сумел найти Адашева, Алексея, и воеводу Вешняка: доводами мудрыми, осторожными угрозами - убедил обоих принять присягу и дать запись на верность Димитрию. И так же деятельно, как мать князя Владимира Старицкого хлопотала над вербовкой приверженцев Владимиру, - умный и опытный дьяк пустил в ход все пружины, чтобы назавтра собралось для крестного целования побольше надежных людей... А за этими и сомнительные одумаются, придут с повинной.
   
    Попутно дьяк узнал, что через час либо два после принятия присяги - князь Димитрий Палецкий послал к князю и княгине Старицким своего родственника по жене, боярина, не брезгующего и торговыми барышами, Василия, сына Петрова, Борисовых-Бороздиных роду.
   
    Долго толковал с Евфросиньей посланный. Хитрец Палецкий, не зная, за кем останется верх, - пожелал обезопасить себя со всех сторон. Он предложил свою помощь князю Старицкому, если тот заранее обяжется: оставить за больным Юрием Васильевичем и за его женой, дочкой Палецкого, тот самый богатый удел, какой назначил в завещании недоумку-брату сам царь Иван.
   
    Торг был принят и почти заключен.
   
    Но это мало заботило дьяка. Иные дела и люди поглотили у него остаток дня и даже часть ночи. Далеко за полночь в светелке Висковатого горел огонь: дьяк все читал какие-то столбцы, толковал с ратными и вольными людьми, которые, не глядя на поздний час, то и дело стучались у его калитки.
 
* * *
   
    Одной из очень важных, очередных для исследования задач в истории Московского царства, выросшего к XVI в. из небольшого удельного княжества северо-восточной Руси до размеров огромного национального государства с сильной центральной властью, является процесс приказного строительства.

    Если сравнительно легко можно дать суммарную характеристику приказов вообще и любого из них в отдельности, то, довольно мудрено изложить, писал в начале 1920-х годов П.А. Садиков в своем очерке МОСКОВСКИЕ ПРИКАЗЫ-«ЧЕТВЕРТИ» ВО ВРЕМЕНА ОПРИЧНИНЫ (1565—1584 гг.) I. ПРОИСХОЖДЕНИЕ «ЧЕТВЕРТЕЙ». ОПРИЧНИНА ЦАРЯ ИВАНА ГРОЗНОГО ЕЕ УПРАВЛЕНИЕ, - не только связный ход развития деятельности отдельного учреждения, но даже и чисто внешнюю его историю, последовательную смену в нем дьячьего состава и организацию его работы. Причина этого — гибель основной массы архивов приказов за XV—XVI вв. во время страшных московских пожаров 1571 и 1626 гг.

    Это особенно ощутимо при наблюдении судеб приказов-«четвертей» или «четей», которые должны были бы стоять в самой гуще классовой борьбы между дворянином-помещиком, посадским и крестьянским населением, захватывая тем или иным путем обе враждующие стороны. Чети доставляли также и необходимые денежные средства для внешней борьбы, для грандиозных военных походов второй половины XVI в.

    Таким своим назначением чети резко выделяются из остальной нестройной и неуклюжей громады приказов, появлявшихся часто совершенно случайно, вне насущной в них государственной необходимости, и так же незаметно исчезавших.

    Буржуазная историография высказала ряд мнений о происхождении четей, основанных частью на недостаточном охвате материала, писал в начале 1920-х годов П.А. Садиков, частью на неверных теоретических предпосылках [Свод мнений о происхождении четей — см. в работе Е. Сташевского. К вопросу о том, когда и почему возникли чети? («Киевск. Унив. изв.», 1908 г,, № 12, ч. 2), у С. Шумакова. К истории московских приказов («Юридич. записки», 1911 г., вв. II—III (VIII—IX) и И. Вернера. О времени и причинах образования московских приказов, вв. I—II, М., 1907—1908].

    О том, как в действительности происходило образование четей, мне, писал в начале 1920-х годов П.А. Садиков, уже пришлось высказаться в другой статье [«Кормленые дьяки» и вопрос о происхождении приказов-четей в Московском государстве XVI в.» («Сб. статей по русской истории, посв. С.Ф. Платонову», II, стр. 153-180, 1922)].

    В настоящем очерке, посвященном истории четей за время опричнины, полезно вкратце повторить основные ее выводы. Еще до отмены в 1550-х годах «кормлений» в Москве над ними существовала известная контрольно-административная инстанция в лице особых «кормленых дьяков», которые «у кормлений будут» и которым «какие городы приказаны». Эти «кормленые дьяки» сидели по разным уже сформировавшимся приказам, и «кормленые» функции были поручены им вне зависимости от основных их деловых обязанностей, на основе личного поручения; поэтому дьяки сохраняли свои «кормленые» обязанности даже и при переходе на службу из одного приказа в другой.

    «Кормленая» деятельность таких должностных лиц заключалась: в выдаче кормленщику своей области («города») грамоты 'на кормление, а населению, соответственно, уставной грамоты или «доходного списка» кормления; в производстве вообще между служилыми людьми «кормленого верстания» по заранее составленным «кормленым спискам»; в наблюдении за правильностью суда кормленщика путем получения от него «судных списков».

    Дьяки должны были также рассудить кормленщика с его бывшими подчиненными, когда он «съезжал» с кормления, «счесть» кормленщика в «государевых деньгах», т.е. в той части доходов, какая поступала в государственную казну (если в кормление давалась известная отрасль управления), наконец — «ведать» кормленщика во всяких «приказных делах», поскольку это потребовалось бы при осуществлении «приказанного» кормленому дьяку контроля.

    Когда волости, «приказанные» кормленым дьякам, стали откупаться и переходить на самоуправление, то именно этим дьякам в их «казны» начали поступать и оброчные «за наместничий доход и присуд деньги» (по иному — «кормленый окуп»); судебно-административный контроль стал осуществляться кормлеными дьяками и в отношении выборной мирской власти. Ход всей реформы, постепенный, не обязательный для населения и не всеобщий, вел к тому, что для одних местностей, где сидел наместник или иной кормленщик, кормленый дьяк по старине оставался только «кормленым», а для других, уже откупившихся, он становился предшественником «четвертного» дьяка.

    С переходом большинства волостей в число самоуправляющихся место «кормленого дьяка» заступал особый приказ — «четвертная изба», иногда все еще выдававшая грамоты на кормления и хранившая архив того «кормленого дьяка», из ведомства которого она образовалась.

    Таким путем функции четей и по отношению к населению ее территории и по отношению к новому разряду служилых людей - «четвертчиков» вытекали из обязанностей «кормленого дьяка».

    Изменился лишь характер отношения: прежнего правителя в провинции сменила новая земская власть, бывшие правители оказались на положении пенсионеров этой власти, четь же явилась посредствующим звеном между обоими, для одних став одновременно и высшей судебно-административной и финансово-податной инстанцией, а для других — только кассой для получки причитавшегося им «государева четвертного жалованья».

    Вполне понятно, поэтому очень большое значение четей в общей приказной системе: сравнительно «молодые», они сделались в XVI—XVII вв. одними из главнейших территориальных приказов, куда стекались, кроме «кормленого окупа», и многие другие мелкие местные сборы и пошлины; правильное их функционирование должно было отражаться и на земщине, и на дворянском слое, при Иване Грозном [на самом деле тридцатитрехлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586), клеврете Московской торговой компании, а не 27-летнем Юрие (Георгие) Углицком (30.10.1528-24.11.1563) дауне-аутисте, младшем брате Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] усиленно рвавшемся к власти и стремившемся захватить ее у крупного феодала, боярина-князя.

    Для 50-х — начала 60-х годов XVI в. наблюдаются несколько «кормленых» по преимуществу и затем, так сказать, «кормлено-четвертных» дьяков. Таковы, например, были: Юрий Сидоров (по основной своей службе — «казенный»), еще собственно «кормленый» дьяк; «кормлено-четвертные»— Угрим Льв[ов]. Пивов (в 1551 г. — «разрядный», затем с 11.9. 1553-1554 гг. — начальник приказа Большого Прихода), Путило Нечаев («поместный»), Истома Ноугородов («казенный») и Иван Мих. Висковатов («посольский»). Преемник последнего, дьяк Вас. Бор. Колзаков, сидел уже в особой «избушке» — «четвертной); образование этой четверти улавливается хронологически точно (1561 г.). Область, которою ведал Колзаков: Коломна, Кобылье городище, может быть — Вага, Каргополь (по последнему мы, писал в начале 1920-х годов П.А. Садиков, и условимся в дальнейшем именовать эту четь «Каргопольской») — вот, кажется, все скудные сведения, конечно не исчерпывающие даже в малейшей степени действительной сферы ведомства именно этой четверти.

    Она ранее других сложилась из ведомства кормленого дьяка и была, как четверть, некоторое время единственной. Но на ряду с ней, и одновременно, продолжали существовать ведомства других «кормлено-четвертных» приказных дельцов, аналогичные ей, лишь не носящие в документах явного наименования их четями: это были ведомства только что упомянутых Угрима Львова с. Пивова (известны территории, ему подчиненные — Владимирские волости, Ярославль, Вологда, Соль-Вычегодская, Устюг, Белоозеро) и Путилы Нечаева (Двина и некоторые местности в Заонежских погостах). Дьяк Путило, однако, в самом конце 1550-х гг. (или в начале 1560-х, до 1562 г.) потерял свои обязанности по заведыванию откупившеюся Двиною: там дьячье управление повело к полному расстройству в хозяйстве, отразившемуся на взносе податей, и высшее заведывание Двиною снова перешло непосредственно к государевым казначеям, как это было до введения на Двине самоуправления (казначеи и при дьяке Путиле продолжали сбирать с Двины некоторые налоги, с других местностей поступавшие уже в особый приказ «Большой Приход»).

    Так к 1565 (на самом деле 1556 – Л.С.) году, к моменту учреждения опричнины, сложилось центральное управление провинциальными мирами. Четверти еще только формировались из ведомств того или иного «кормленого дьяка». Принцип личного «приказа» продолжал существовать и в четях. Поэтому мы, писал в начале 1920-х годов П.А. Садиков, и видим, что чети продолжительное время, почти до самого конца XVI в., очень часто «приказывались» таким дьякам, которые заведывали самыми разнообразными приказами; чети все еще по старине сохраняли характер личной «казны» былого «кормленого дьяка», не носили обычно прозвания, заимствованного от того или иного «города» подведомственной им территории, и отмечались в официальных документах по именам и прозвищам своих начальников.

    Особенно это следует отметить относительно тех четей, которые оказались с 1565 г. (на самом деле 1556 – Л.С.) в «земской» половине Московского царства.

    Более четко выкристаллизовались четверти в опричнине. С образованием в 1565 г. (на самом деле 1556 – Л.С.) царского «особного двора» в правительственном механизме Московского государства произошли крупные перемены. Врезавшись клином в толщу московской территории, «государев удел» должен был, по мысли Грозного [на самом деле тридцатитрехлетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), клеврета Московской торговой компании, а не 27-летнего Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) дауна-аутиста, младшего брата Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.]; не только явиться средством для решительной борьбы с феодальными князьями и боярством путем перетасовки их земельных владений, но и организующим ядром в создании возможностей для серьезной борьбы против врагов на внешнем фронте. В последней одну из главнейших ролей должно было сыграть правильное государственное хозяйствование, исправное пополнение доходами «государевой казны», сильно пострадавшей от боярского правления и хищничества дьяков времен «избранной рады».