Шестипалая

Шестипалая Спиридониха
Бабка Спиридониха умирала долго.
Старики обычно отдавали Богу душу, как у них в посёлке говорили, незаметно и быстро. Они и так, считай, каждый день потихоньку и помаленьку как бы угасают. И то ведь правда — не молодеют же.
Ленька, когда ещё жив был дед, всё к нему бегал, и спрашивал, и допытывался:
— Деда, а деда… А ты, когда помирать будешь, крикни меня, ладно?
Дед смотрел на него и качал головой:
— На кой тебе это надо?
— Охота глянуть на эту с косой, которая за тобой приедет.
Ленька серьёзно, не шутя, заглядывал в дедовы глаза:
— Спиридониха мне говорила: если смерть один раз увидишь — больше её бояться не будешь. Значит, она и не страшная-то, смерть. Была бы страшная — и второй раз не хотелось бы встретить. Так ведь получается?
И смотрел на деда ясными своими, детскими глазами.
Ленька, несмотря на свои восемь с небольшим лет, рассуждал так, как у них и взрослые мужики не рассуждали.
Поэтому к Спиридонихе, местной одинокой бабке, бегать любил.
Она вроде как и знахарка, а вроде и нет. Во-первых, грамотная была — в молодости в городе работала и служила. А во-вторых, у неё на правой ноге и на руке по шесть пальцев было.
Шестипалая такая родилась.
Потому и в девках до старости.
Отец её, пока она маленькая была, хотел один пальчик ножом с руки отнять, да мать не дала. Так в девках всю жизнь и прожила бабка. И звали её все просто Спиридониха.
А когда из города приехала она родителей хоронить своих, так и осталась.
А в её вещах книги, узелками связанные, были. Соседи видели. Много книг — десятка два точно будет.
А у них на весь посёлок за всю жизнь одна книжка только и была — у батюшки отца Фёдора. Писание Священное. Да ещё по-старославянски написанное.
Батюшка каждый раз её по-своему читал, ежели вслух приходилось.
Церковь посёлковая пережила всё: и немцев, и до того ещё революцию, и Гражданскую войну, и после войны лихолетье. Всё передержала.
И видно её было издалека, кто в посёлок от станции пешком шёл.
Вначале купол искрой мелькнёт между деревьями и холмами, потом уже стены белые с мозаикой на стёклах.
А тут рассыпалась за неделю. Ни с того ни с сего.
Угол поначалу сел.
Люди собрались, думали, что делать.
Кто говорил — надо землю копать и усиливать снизу. Кто предлагал слабую кладку угла совсем разобрать и новую сложить.
А заново следующий день встретили — считай, половины стены уже не стало. Съехала она в подвал.
Батюшка велел народу всё выносить из храма и к нему пока домой перенести. Там, мол, молельня будет.
И за неделю, будто кто-то нашептал, стены совсем разошлись.
Всё в трещинах пошло. Штукатурка белая, толщиной в ладонь, из яиц с известью делана, прямо пластами падала.
Потом ночью и купол рухнул.
Разобрали люди церковь за два дня выходных и сложили кирпич, который целый остался, в квадратные стопы.
Остальное на дорогу к мостику пустили — мостить.
Один подвал только остался. В первый же дождь водой наполнился, будто прудом стал. Гусям радость.
Вот так была церковь — и за неделю не стало.
А что там случилось — то ли фундамент поплыл, почва-то песчаная кругом, то ли ещё что.
А злые языки судачили, что как раз в ту неделю Спиридониха в посёлок вернулась. Приехала родителей хоронить. Да так отпеть стариков и не получилось. Не стало храма.
У неё, главное, и мать, и отец Богу душу оба в один день, вернее, ночь отдали. Повезло старикам. Оба сразу померли.
Печь дома плохая была, угорели потихоньку.
А ведь тепло тогда было. Зачем затопили? Вроде хлеб печь хотела матушка её. Затопили, а вьюшка-то закрыта.
Так с хлебом свежим, получается, и померли.
Ленька, когда в школу в соседний леспромхоз ездить стал, дорогу к Спиридонихе не забывал. Приходил раза два в неделю и рассказывал ей, что в школе делал. Учебники доставал. Она рада была ему завсегда. Кроме него, к ней никто и не заглядывал. Побаивались.
Сосед как-то, дядя Митяй, коромысло с плетня у неё старое, сухое снял. Мимо проезжал, и что-то в телеге ему подправить надо было. И в ту же неделю пьяный утонул.
Так у неё люди даже яблочко, свисавшее на дорогу, срывать боялись. Не то что в гости зайти. А Ленька ничего, бегал.
Даже спорили они вдвоём иногда. Не зло спорили, а так — по интересу. Ему интересно было, что она скажет, а ей, видно, интересно было, как мальчишка рассуждает. О жизни и о всяком. Он малец сообразительный.
А тут вдруг слегла бабка.
Ленька уже в третий класс ходил. Пришёл — а Спиридониха лежит.
Дома у неё не прибрано — и то сказать, удивляться нечему. Не для кого ей было порядок держать. Одна прожила, всё одна.
Не только из-за шестипалости, конечно.
У них в деревне вообще один мужик с хвостом, как у хряка, всю жизнь прожил. Уроженец местный, сразу таким уродился — и жена, и семья была. Правда, на войне сгинул потом, но до этого жил как все. Сидел только боком на скамейке.
А Спиридониху сторонились потому, что чужая она всем людям какая-то была.
Это только раз.
Скотина её боялась — это уже два.
Никого у себя не держала. Не то что корову или козу, курицы худой не было.
Коты одни у неё жили, да и те страх какие тощие. Одни кости торчат.
— Это они болезни чужие на себя берут, — говорила Спиридониха Леньке.
Он и верил, и нет.
А как бабка по улице пройдёт — собаки со всех дворов заливались. Ни по кому так собаки не выли, как по ней.
А подойти к ней боялись.
Даже те, которые овец пасли и волков душили, — и те перед бабкой хвосты поджимали. Мимо Спиридонихи, бывало, гонят вечером стадо, она в калитке у себя стоит. Смотрит. Так пастух идёт и отворачивается, вроде ненароком дело сбоку есть какое. Лишь бы её взгляд не встретить.
Пастух тонко эти дела чувствовал, недаром на природе всю жизнь со скотиной пробыл. А собаки его страшные зубы оскалят, зарычат, а хвосты сразу между лап.
Боятся бабку, значит.
Ну и люди от греха подальше сторонились.
Хотя вреда прямого от неё никто никогда не видел. Ничего плохого она никому не сделала.
Так только болтали разное. Говорили: как чихнёт бабка — по всему посёлку молоко скисает. Ну, это байка, конечно.
У Спиридонихи в доме сушились разные травы целыми пучками. Весь потолок и подклеть увешаны были.
То ли чай варила, то ли лекарства какие.
Никто не знал, потому как никто и не ходил у неё, ничего не просил.
Сама, наверное, лечилась.
Но запах очень сильный в доме был. Ни одной мухи не было. А во дворе и яблонька хорошая ещё, старики сажали, и вишня-шубенка росла. Так летом ни скворцы желтоклювые, ни огольцы бесштанные — никто на её урожай не зарился. Боялися чего-то.
И вот заходит Ленька после школы, смотрит — лежит бабка. Кровать у неё была низенькая и занавеска.
— Ты чего, баб, болеешь, что ли?
— Болею, Ленечка.
А потом вдруг говорит:
— Ты бы ко мне, милок, не ходил.
— Почему это? — спрашивает.
— Да не знаю, как сказать. Нехорошо это — к умирающему человеку малому ребёнку-то ходить.
— Да ничего страшного. Вон дед помирал, я к нему каждый день бегал. То воды принесу, то ещё чего. Мне даже интересно было поглядеть на смерть эту. Ты же рассказывала, я помню, что не страшная она. Только он ночью помер. Спали мы все. Никто не видел, как приходила она.
Бабка закашлялась.
— Да не к чему тебе смерть видеть, Коленька. Ничего в ней хорошего нету. Не ходи ко мне, прошу тебя. Очень прошу.
Ленька даже немного обиделся.
Со всего посёлка только он один к ней ходил.
А тут вот — не ходи.
— Ну ладно. Может, тебе принести чего?
Решил всё-таки не обижаться он.
— Спасибо, Леничка. Ничего не надо. Иди, милый, иди.
И она помахала ему рукой на выход.
Ленька развернулся и ушёл.
Дома он рассказал матери об этом разговоре.
Мать задумалась.
— Надо, наверное, пойти позвонить в сельсовет, врача вызвать. Нехорошо человека оставлять-то.
И после того, как приготовила ужин, пошла. Сперва сходила к Спиридонихе домой, а потом сходила в сельсовет и позвонила в районную больницу.
Дома она рассказала семейным, что Спиридониха молча её встретила, сказала спасибо.
— Мария, ничего мне не надо, — говорит. — Время уже моё подошло. Чего зря доктора тормошить? Может, кому другому ехать надо будет, а он на меня время потратит.
И ещё попросила, чтобы ты, Ленька, к ней не шастал.
Мать посмотрела на него строго.
— Она так и сказала: «Ленька ваш любил ко мне в гости приходить. Спасибо ему. Но сейчас не надо». Так что, Леонид, у неё чтобы я тебя больше не видела. Понял?
Мать сказала это нарочито строго. Чтобы понятно ему было, что не шутя говорит.
Ленька кивнул головой и вздохнул:
— Понял, мам.
Доктор приехал к ним в посёлок через два дня.
Осмотрел не только Спиридониху, сходил ещё к одной роженице, у которой малые дети были и ещё одного она ждала. Ещё к кому-то ходил.
Зашёл он и к Ленькиным родителям. Мать Леньки, как-никак, вызывала его. Да и отца надо было глянуть.
— Ну что там, бабушка? — спросила мамка у фельдшера.
Он был у них новый, молодой, и тридцати, наверное, ещё не было. Боевой весь, шустрый, громкоголосый.
— Да что… Помирать бабульке пришло время уже. Там болячек у неё такая куча — ни одна клиника не поможет.
— Так ей, может, надо что?
— Нет, — сказал врач. — Что ей надо? Воды рядом стакан, чтобы стоял, да и всё. Больше ничего не надо. Она подымается, ходит. Но долго жить не будет.
Доктор посмотрел на отца Ленькиного. У его бати при ремонте трактора, когда полуось вытягивал, выскочила грыжа. Фельдшер ощупал живот и сказал:
— Оперировать надо будет. Само не пройдёт. Только хуже станет. В город ехать обязательно.
— Зачем? — спрашивал отец. — Ерунда такая, шишка на пузе.
А врач отвечал:
— С шишкой такой и помереть можно. Ущемление будет — и всё. Поэтому и говорю: не затягивай. Собирайся да едь. Ещё анализы там сдавать.
— Надолго ли ехать? — хмуро спросил отец Ленькин.
— Неделю, — говорит доктор. — Рассчитывай не менее.
— Тьфу, — плюнул Ленькин отец. — Неделю. Здесь пахать начнём как раз. Только трактор собрал.
— Ну, моё дело сказать, я и сказал.
После этого фельдшер помыл в тазике руки, сложил свой портфельчик и, попрощавшись, ушёл.
Ленька, как и обещал, дом Спиридонихи обходил.
И день обходил.
И второй.
И третий.
А потом видит — вечером огонь который раз не горит. В окнах совсем темно.
Взял и после школы зашёл потихоньку. Калитку приоткрыл и шмыгнул во двор. Дверь тяжёлую в хату, скрипучую, на себя потянул. Только открыл — коты бабкины гуськом выскочили.
В комнате темно было. Ленька нажал на выключатель.
Бабка лежала в кровати, задвинута за занавеской.
— Бабуль, ты жива там, нет? — негромко спросил он.
— Кто там? — раздался слабый голос.
— Я это, баб. Я, Ленька.
— А зачем ты пришёл?
Бабка закашлялась.
— Я ж просила тебя. Уходи, уходи.
— Так, может, тебе надо что? Гляжу, свет не горит три дня. Проведать просто я.
— Не надо ничего. Уходи.
И она опять стала кашлять.
Кашляла так, что вот-вот задохнётся.
Ленька пригляделся и увидел, что на табуретке рядом с кроватью стоит совсем пустой графин. Давно, видно, стоит.
Он за печку глянул — ведро кухонное тоже было пустое.
Воды в доме не было ни капли.
Схватил тогда ведёрко, выбежал на улицу, побежал к колонке.
Набрал полное воды и быстро вернулся в дом.
Не хотелось, чтобы кто-то увидел на улице. Матери расскажет — будет взбучка.
— Бабушка, я воды принёс.
Он набрал стакан полный и налил графин тоже до краёв. Занавеску немного сдвинул и стакан протянул ей.
— Попей, бабушка.
Спиридониху было не узнать.
Лицо жёлтое, скулы торчат. Она тяжело и хрипло дышала и, похоже, и не видела сейчас никого.
Ленька погромче ей:
— На, вот воды попей.
И двумя руками протянул ей стакан.
Бабка невидящим взглядом скользнула по нему.
И опять прошептала:
— Уходи, уходи, Колька.
Она иногда его почему-то звала вместо Леньки Колькой.
— Чего ты меня гонишь-то всё? — обиженно спросил Ленька. — Сколько годов ходил к тебе, всё хорошо было. Думаешь, я смерти боюсь, что ли? Да вообще не боюсь её. Ну, зайдёт — да зайдёт. Как зайдёт, так и уйдёт. Я молодой, меня не тронет.
Бабка не отвечала ему, а смотрела куда-то за его спину.
Смотрела очень внимательно, почти не моргая.
Колька почувствовал какой-то холодок на спине.
Резко повернулся.
Но там никого не было. Опять повернулся к кровати.
А бабка уже перевела взгляд на Колькино лицо и тихо так сказала:
— Ну что ж… Сам пожелал. Сделай мне последнее дело.
— Чего сделать?
— Услугу такую. Не могу сама помереть я. Помочь мне немного надо.
— Как же я помогу-то? — испугался Ленька.
Спиридониха опять стала кашлять. Потом чужим, сиплым голосом ответила:
— Да не бойся. Открой просто крышку мне.
— Какую крышку? — спросил удивлённо Ленька.
— Подпола крышку открой, говорю, — очень уставшим голосом выговорила бабка. — Я не дойду сама.
У неё на кухне был подпол, как и в любом деревенском доме.
Там держали банки, картошку и другие припасы, за которыми зимой не надо было ходить в настоящий погреб.
Ленька удивлённо развернулся и пошёл на кухню.
— А чего оттуда взять тебе, бабка?
Он открыл крышку, заглянул туда.
Так же, как и у всех, там была яма с картошкой. Лежали кочаны с чёрными листьями капусты, морковь, пересыпанная опилками, и какие-то банки с соленьями.
— Бабуль! — опять крикнул он. — Чего тебе достать-то оттуда?
Но бабка молчала.
Ленька крышку не закрыл. Раз попросила открыть, так и оставил. Потом он вернулся к ней.
Спиридониха лежала, закрыв глаза.
Левая рука у неё была опущена вниз. Кровать была очень низкая, и рука касалась пола. Она немного шевелилась и водила пальцами по половице. Как рисовала что-то. Правой, шестипалой своей рукой она водила невысоко перед собой. Тоже как будто искала что-то.
Ленька взял её кисть в свою ладошку.
— Бабушка, что ты хочешь?
И в этот момент рука её обессиленно опустилась на кровать.
Подбородок открылся.
Всё.
Понял Ленька — умерла.
Он быстро оглянулся, но никакой смерти рядом не увидел.
Ещё раз посмотрел на бабку, и ему стало страшно.
Он отпустил её руку и тихонько вышел на улицу.
По дороге, по центральной улице посёлка, как раз шло стадо с коровами, козами и овцами.
Коровы сами открывали калитки и расходились по дворам. Спешили на дойку.
Пастух шёл где-то далеко-далеко позади и щёлкал кнутом, как из пистолета. Собаки его рядом шли.
Тут неожиданно завыла вначале одна дворовая собака, а за ней другая, и дом за домом, и вся улица.
Никогда такого не было. Выли, как воют и мычат животные перед бедой природной — наводнением или когда земля трясётся.
— Взбесились, что ли? — говорили удивлённо бабы друг другу.
Они стояли и встречали в калитках скотину.
Некоторые даже любопытные посёлковые тётки повыходили к другим дворам заглянуть за забор — что там с собаками такое. А встретив своих коров, и у них поспрашивать: как кормилось им сегодня, как поилось, не заболели ли. Так принято было.
Ленька подошёл к соседке Спиридонихи, тёте Вале.
— Тёть Валь, померла, кажись, бабулька-то.
— Да ты что?
Тётя Валя, молодая ещё женщина, всплеснула руками и заспешила к Спиридонихиному дому.
— А я всё собиралась, я всё собиралась, — бормотала она про себя. — Да как-то вот…
Ленька не стал идти за ней, а побрёл домой.
На душе было почему-то пусто.
Не грустно, а просто никак. Он ещё не знал, не ведал, глупый, что этот вечер навсегда поменял его жизнь. Да и не только его, а если не повезёт, так и детей ещё затронет. Но поменять уже ничего нельзя.
Продолжение следует…