Солнце на босых ступнях. Гл. 7 Предупреждение

Бакинское лето. 30 июня 1965 года.
Дядя Саша поймал этот момент. Море было нашим: оно качало нас лениво и размеренно. На этом снимке мы ещё дети — беззаботные и счастливые. Слева направо: Люда, тётя Мария, Витька, я и Толян.

* * *

Глава 7. Штормовое предупреждение

Вода была прозрачной только у самого берега, где видно было каждый камушек. Дальше она темнела, становилась густой и солёной. Витька и Людка с разбега нырнули в набегающий вал. Они отлично плавали — далеко, мощно, разрезая воду сильными гребками, уходя к самому горизонту, где море сливалось с небом. Редкие постройки на берегу превращались в игрушечные кубики, а их тёмные головы едва виднелись среди белых барашков. Нам оставалось только завистливо орать им вслед с берега, подпрыгивая от нетерпения.

Толян тоже был отличным пловцом. Ему нечего было делать в «лягушатнике». Но ради солидарности со мной он остался там, где ноги доставали до дна.
 
— Айда под волну! — крикнул он, сверкнув белыми зубами. Мы зашли  на глубину, вдохнули поглубже и бросились навстречу надвигающейся водяной горе. Главное — вовремя сгруппироваться. Мы подныривали под тяжёлый гребень, чувствуя, как толща воды проходит где-то высоко над макушкой, гулко ухая. А потом вода подхватывала нас, закручивала и сама несла до самого берега, швыряя животами прямо на отмель. Мы отплёвывались от соли, хохотали, лёжа на спине в пузырящейся пене, и тут же бежали обратно, чтобы повторить всё снова. Солёная вода щипала глаза, приходилось то и дело зажмуриваться, размазывая грязь по щекам тыльной стороной ладони.

Тётя Мария наблюдала за нами, накрыв лицо косынкой. Изредка она приоткрывала один глаз, цыкала на нас, если визг становился совсем уж невыносимым, и снова проваливалась в дремоту. Она знала, что здесь, на мелкой воде, нам ничего не грозит.

Выбравшись на берег, мы тяжело дышали. Кожа моментально высыхала на ветру, покрываясь тонкой корочкой соли и белой пыли, стягивая плечи. Мы играли перекрученным резиновым мячом. Такие мячи деформировались от жары или неравномерной накачки, теряли форму и летели непредсказуемо. Играли яростно, без правил: песок летел из-под ног, обжигал колени, забивался в купальник, но никто не обращал внимания на ссадины. Потом Толян придумал новую забаву — закапывать друг друга в песок так, что торчали только головы. Сестра поначалу фыркала и называла это глупостью, но когда очередь дошла до неё, она улеглась на живот с таким серьёзным лицом, будто собиралась позировать для памятника. Мы старались изо всех сил, возводя вокруг её головы песчаные стены, пока она не превратилась в настоящую египетскую мумию. Она лежала молча, лишь насмешливо щурила глаза, ожидая, кто первый не выдержит и засмеётся. Первой сдалась я — упала рядом прямо в песок и залилась смехом, подняв целое облако сухой рыжей пыли.

Проголодавшись, мы стелили нашу «скатерть-самобранку» прямо на остывающий песок и за обе щёки уплетали ту самую картошку в мундирах. Теперь она хрустела на зубах от крупинок соли и песка, но казалась вкуснее любого деликатеса. Зелёный лук горчил, смешиваясь со вкусом морской воды во рту, а абрикосы оставляли сладкие липкие дорожки на подбородке. Зубы сами впивались в прохладную красную мякоть помидоров — брызгал густой сок, стекая по подбородкам и шее. Огурцы хрустели так громко, что этот звук перекрывал даже шум прибоя.

Где-то вдалеке, за линией барханов, медленно и тяжело прогрохотал по железной дороге товарный состав, идущий на Северную ГРЭС. Его долгий, ритмичный лязг железных буферов смешивался с шумом прибоя, становясь привычной частью этого летнего покоя.

В этот момент Толян, весь чёрный от загара — лишь белки глаз блестят на смуглом лице, — не удержался и дёрнул меня за косичку. Я в ответ швырнула в него горсть песка. Он только фыркнул, стряхнув песчинки с плеча, сунул мне половинку абрикоса и промычал:
— Ешь-да! Сладкий!

А воздух вдруг стал другим — тяжёлым, густым, будто его налили сюда вместо воды. Даже ветер, который минуту назад лениво шевелил косынку тёти Марии, теперь тянул с моря холодом, цепляясь за кожу. Дядя Саша уже хотел откинуться на спину… и вдруг замер, приподнявшись на локтях. Смотрел не на нас, а куда-то поверх наших голов, за линию горизонта, где море сливалось с небом.
— А ну-ка, живо собираемся! — громко скомандовал он, мгновенно сбрасывая с себя дремоту.

Мы вскочили так резко, что перекрученный мяч укатился в сторону. Никто не сказал ни слова. Даже Толян просто сунул мне в руку вторую половинку абрикоса, которая тут же стала солёной от брызг, и бросился собирать подстилку. Тётя Мария села, сорвала косынку с лица и тревожно посмотрела вслед мужу.

Море действительно изменилось: оно больше не качало волны лениво и размеренно. Вода потемнела до цвета мокрого шифера, а гребни волн начали покрываться белыми клочьями пены даже далеко от берега. Сначала слышался далёкий низкий гул — он нарастал, как будто где-то за горизонтом кто-то медленно, с натугой раскачивал гигантский барабан. Потом к нему примешался свист ветра, который цеплялся за скалы и выл, пробиваясь сквозь щели и камни. Песок, ещё минуту назад обжигавший пятки, внезапно стал холодным и колючим. Я поёжилась и посмотрела на Толяна. Он не смотрел на меня, только лицо у него вдруг стало совсем другим — не озорным, как минуту назад, а будто старше. Он просто стоял и смотрел на море, будто пытался понять, как оно успело так перемениться. Затем он машинально протянул руку и крепко сжал мою ладонь холодными, мокрыми пальцами.

Витька с Людой кое-как затолкали остатки еды в сумку, мы с Толяном пытались им помочь, наконец похватали узлы и пустились в обратный путь. Где-то за спинами волны с шипеньем накатывали на берег. Этот звук означал только одно: море больше не принадлежит нам. Пора было бежать под защиту домов, пока песок, поднятый ветром, не начал сечь ноги.

Обратный путь дался нелегко. Ветер, который гнал волну к берегу, теперь бил нам прямо в спину, словно поторапливая домой. Он свистел в ушах, швыряя горсти песка между лопаток, забираясь ледяными пальцами под мокрую одежду. Каждый шаг давался с трудом, ноги вязли выше щиколотки. Казалось, мы бежим по крутым ступеням вверх, хотя земля была ровной. Шквал толкал нас в поясницу, буквально занося на гребень бархана, чтобы тут же бросить вниз головой, с другой стороны. Песок, ещё недавно обжигавший пятки, теперь сёк кожу ледяными иглами.

Когда мы наконец увидели крыши нашего посёлка, мы прибавили шаг — это означало конец пути.