Юродивый роман. Часть вторая. Глава 5

Глава 5

...Как только офицеры покинули казарму, вслед за ними домой поспешил и дежурный по этажу мичман Гринёв — старшина роты связи.
По Уставу каждую ночь в подразделении обязан был оставаться кто-нибудь из офицеров или сверхсрочников, отвечающий за порядок. Обычно дежурные приказывали занести в каптёрку солдатскую кровать и коротали ночь там.
Но далеко не все были столь исполнительны.
Спать в канцелярии роты — удовольствие сомнительное. Запах нафталина, сапожного крема и старой амуниции – не лучшая атмосфера для сна. Поэтому многие, убедившись, что начальства поблизости нет, потихоньку исчезали домой.
Так поступил и Гринёв.
— Если дежурный по полку спросит — скажешь, что я только что вышел и скоро вернусь, — шёпотом приказал он дежурному по подразделению, после чего осторожно начал спускаться по лестнице.
Не успел мичман скрыться из виду, как из расположения разведроты так же осторожно выглянул каптёрщик Редько.
С голым торсом, в подтяжках и казарменных тапочках молдаван подошёл к тумбочке дневального.
— Харя! — окликнул он Харченко по привычному прозвищу. — Все ушли?
— Все, все... — недовольно буркнул дневальный. — Не мешай. Видишь, письмо пишу.
— Письмо он пишет...
Редько ухмыльнулся и несильно ткнул первогодка кулаком в грудь.
— Ай! Да перестань!
— Устав знаешь? На тумбочке службу несут, а не письма строчат.
Он грозно нахмурился, изображая строгого начальника.
— Стой на фишке! Если кто из проверяющих появится — сразу ори: «Дежурный по роте, на выход!»
— Да понял уже...
— То-то же.
Шлёпая тапочками по полу, Редько направился к сушилке.
Подойдя к двери, он вдруг сделал несколько эффектных ударов ногой по воздуху.
— Ха!.. Ха!
После чего постучал.
— Ищенко! Открывай! Это я!
Дверь сразу приоткрылась.
— О-о-о! Да вас тут целая сходка!
В сушилке собралось человек десять.
Несколько дембелей сосредоточенно занимались шинелями. Жёсткое войлочное сукно под их руками постепенно превращалось в пушистый мех — обязательный атрибут настоящего дембельского шика.
В стороне младший сержант Одинаев старательно оформлял дембельский альбом.
На одной из первых страниц красовалась фотография красивой светловолосой девушки.
Вернее, когда-то она принадлежала другому человеку.
Фотографию таджик незаметно вытащил из письма молодого солдата.
Подобные истории в армии случались нередко.
— Нечего «слонам» с такими красавицами ходить! — любил повторять он.
В углу фотографии когда-то было написано:
«Любимому Паше от Нади».
Но предприимчивый Одинаев где-то раздобыл растворитель, аккуратно вывел слово «Паше» и своей кривоватой рукой написал:
«Муссе».
Теперь он с нескрываемой гордостью показывал землякам «свою» невесту.
Посреди сушилки стоял небольшой самодельный стол.
На нём лежали куски белого хлеба, несколько открытых банок консервов...
Но взгляд Редько сразу метнулся к другому.
— А где самогон?
Он испуганно оглядел присутствующих.
— Вы что... всё уже выпили?!
Без меня?!
— А ты как думал? — лениво произнёс Балуев, выпуская кольцо дыма.
Он восседал на большом армейском термосе, словно на троне.
— Чмошники! — театрально схватился за голову Редько. — Я вам пять бутылок достал, а вы всё без меня вылакали!
— Не ори.
Балуев лениво указал рукой в сторону.
— Вон твоя бутылка стоит.
Мы тебе специально оставили.
— Полбутылки?!
Редько трагически всплеснул руками.
— Ой, чмори...
Ну и чмори!
— А сколько тебе ещё надо? — сонно пробормотал Клещатов.
Он уже едва держал глаза открытыми.
— Смотри, сам сейчас свалишься, — усмехнулся Редько, наливая остатки самогона в кружку. — Завтра с фингалом проснёшься, подумают, будто кто поставил.
— Лёха...
Клещатов посмотрел на Балуева.
— Может, я пойду уже спать?
— Сидеть!
Одно слово прозвучало спокойно, но так властно, что тот мгновенно передумал.
— Как скажешь...
Балуев был человеком необычным.
По физической силе в полку ему уступали почти все. Крупнее его был только мичман Бажан.
Зато интеллектуальными подвигами мордвин не прославился.
Всю свою энергию он вкладывал исключительно в мышцы и службу.
Друзей у него не было.
Матросы недолюбливали его за выслужливость.
Офицеры — за тяжёлый характер.
Но именно его Дюрягин назначил своим заместителем.
И причина была проста.
Балуев жил одной мечтой.
Он бредил званием главного корабельного старшины.
Буквально бредил.
Иногда даже во сне.
Посреди ночи казарма могла услышать:
— Первый взвод! Строиться!
...Фёдоров! Дебил! Куда пошёл?!
Клещ! Ко мне!
Я кому сказал — ко мне!
После таких концертов весь этаж покатывался со смеху.
Правда, исключительно за глаза.
Высказать Балуеву что-либо в лицо желающих почти не находилось.
Дюрягин прекрасно знал слабость своего подчинённого.
Стоило сказать:
— Ну, Лёха... поедешь домой главным корабельным старшиной...
И Балуев готов был выполнить любой приказ.
Даже невозможный.
Не особенно уважали и Клещатова.
За глаза его называли «личным оруженосцем Балуева».
Или ещё проще —
«шестёркой».
Он служил на один призыв меньше своего покровителя и постоянно держался возле него.
Со стороны они напоминали Шерхана и шакала Табаки из «Маугли».
И именно так их чаще всего между собой и называли.
— Ну что, подслушал, о чём Зуев говорил в каптёрке? — спросил Ищенко, наводя порядок в сушилке.
— Подслушал, — ответил Редько, закусывая консервой. — Похоже, у нашего Спиридонова из-за этого Уманца могут быть большие неприятности.
— Эти «слоняры» совсем уже оборзели! — недовольно протянул Одинаев. — В наше время с нами разговаривали куда проще.
— Вот именно! — поддержал его Минаев. — С нами «старики» не церемонились. А мы теперь с этими салагами носимся, как с детьми.
— Нет на них сегодня Мехрабова... — медленно произнёс Балуев. — Попался бы им такой замстаршины — быстро бы забыли про свои убеждения.
— Да-а... Мехрабов был зверь, — согласился Одинаев. — Помните наши первые зимние учения? Когда мы ещё «слонами» были...
— Ну-ну... — кивнул Минаев.
— «Деды» тогда заставили нас перемывать их котелки. А Сахно решил немного подогреть воду, чтобы легче было жир отмыть. Зашёл в тёплую палатку, где грелись дембеля, и без спроса поставил котелок на буржуйку...
— Лучше не напоминай... — тяжело вздохнул Минаев. — Я думал, что после той ночи вообще не выживу.
Русиков с интересом посмотрел на старослужащих.
— А что случилось?
— Что случилось?.. — усмехнулся Минаев без всякой радости. — Как только Мехрабов увидел котелок на печке, его будто подменили. В ту ночь офицеров в лагере почти не осталось — всех вызвали на какое-то совещание. С ротой был только старшина Кульдибиров. Татарин... Тоже ещё тот подарочек. Наш Кравченко рядом с ним — просто ангел.
Минаев помолчал, словно вновь увидел ту ночь.
— Построили нас, «слонов», в одну шеренгу. А Кульдибиров сидел в палатке и делал вид, будто ничего не слышит. Радио своё слушал... Потом Мехрабов как заорёт:
— «Что, слоняры, сладкой жизни захотелось?! Солдатская служба малиной показалась?!»
Приказал всем раздеться.
На морозе.
Потом загнал нас по пояс в снег и заставил драить котелки снегом.
А когда решил, что этого мало...
Минаев брезгливо поморщился.
— ...испачкал наши котелки дерьмом. Только наши. Стариковские не тронул.
Я после этого три дня жрать из своего котелка не мог. Потом голод всё-таки пересилил.
Он ненадолго замолчал.
— А потом началось «ночное шоу».
— Это ещё что? — спросил Ищенко.
Минаев отвёл глаза.
— Пусть лучше кто-нибудь другой расскажет...
Бвлуев молча ткнул пальцем в свои передние выбитые зубы.
— Видишь?
Это автограф Мехрабова.
Один из эпизодов того самого «ночного шоу».
В сушилке повисла тишина.
Имя Мехрабова давно превратилось в разведроте почти в легенду. Его вспоминали так же, как рассказывают страшные истории у костра.
Новички невольно посмотрели на выбитые зубы Балуева.
Если уж такого здоровяка сумели сломать...
То что тогда было с остальными?
Первым молчание нарушил Одинаев.
— Так говоришь, у Спиридонова будут большие неприятности?
— Ага, — ответил Редько, выскребая ложкой последние остатки консервы. — И не только у него. Дюрягину тоже здорово досталось. Зуев так орал...
Одним словом, если Уманец не примет присягу — взводному мало не покажется.
— Жалко мужика... — вздохнул Ищенко. — Могут ведь и в пехоту перевести.
Беляев молча затянулся сигаретой.
Новость явно задела его.
Кто знает, какого командира пришлют вместо Дюрягина? Будет ли тот доверять ему так же? Неужели можно навсегда распрощаться с мечтой уволиться домой главным корабельным старшиной?
Он резко поднялся.
— Пусть только попробует не принять присягу...
Голос его стал тяжёлым.
— Если этот выродок не примет присягу — я ему устрою.
— А что ты сделаешь? — спросил Ищенко. — У нас в учебке тоже был один такой. В соседней роте — баптист. Чего только с ним не делали... Десять суток на губе. Хлоркой дышал. Целый день стоял у начальника штаба, не имея права даже присесть. Морили голодом, били, угрожали...
И что?
Думаешь, принял присягу?
Как бы не так.
В дисбат отправили.
Балуев ударил кулаком в ладонь.
— Не таких ломал.
Я ему устрою Варфоломеевскую ночь!
Он решительно направился к двери.
— Клещ! За мной!
Клещатов встрепенулся, просыпаясь от полудрёмы.
— Иду, Лёшенька, иду... Ты же знаешь: я с тобой хоть в огонь, хоть в воду.
Пошатываясь, он поспешил вслед за Балуевым.