Юродивый роман. Часть вторая. Глава 6

Глава 6

В это время дежурный по роте, старшина 1-ой статьи Конюхов, поднял молодое пополнение для наведения порядка в казарме.
«Духи», ещё не принявшие присягу, разбрелись по своим участкам. Одни драили ленкомнату, другие мыли «взлётную полосу» — так называли широкий центральный проход казармы, — третьи приводили в порядок кубрики, умывальники и туалет. Одним словом, шла обычная вечерняя уборка.
Из сушилки неторопливо вышел Балуев. Сутулясь и нарочито шаркая ногами, словно древний старик, он направился по «взлётке» в сторону разведроты. Следом, протирая сонные глаза, плёлся Клещ.
Проходя мимо тумбочки дневального, Балуев заметил Харченко, который с увлечением писал письмо домой и даже не заметил подошедшего замкомвзвода.
— Харя! — окликнул его Балуев, сунув руки в карманы. — Сколько дедушке осталось?
Харченко вздрогнул.
— Сто десять дней...
— Ты что, слоняра, издеваешься?!
Удар кулаком в грудь отбросил дневального прямо на металлическую решётку оружейной комнаты.
— А ну ещё раз посчитай, сколько дедушке осталось!
— Сто десять...
— Харя, ты совсем припух?!
Балуев уже занёс кулак для нового удара, но позади раздался голос:
— Балуй, хорош моих подчинённых воспитывать!
Это был дежурный по роте Конюхов.
— Своих слонов гоняй.
— Конь! Да твои слоны вообще оборзели! Представляешь, что он сейчас сказал? Что дедушке ещё сто десять дней служить!
— Так он всё правильно сказал, — спокойно ответил Конюхов. — На часы посмотри. Без десяти двенадцать. Через десять минут останется сто девять.
Балуев поднял глаза на часы.
— И правда...
Потом снова повернулся к Харченко.
— Харя, твоё счастье, что большая стрелка ещё не на двенадцати. А то устроил бы я тебе...
Он похлопал дневального по щеке.
— Вешайся, Харя. Тебе до дембеля ещё вешаться и вешаться. А дедушка скоро поедет твою бабу трахать.
Дашь адресок своей крали?
Не жадничай...
На всех хватит.
И тебе что-нибудь оставлю.
Он мерзко ухмыльнулся.
— Так что мой полы, Харя. Наряд тебе ещё долго тянуть. На твоём месте я бы уже попросил у старшины кусок хозяйственного мыла...
Балуев медленно провёл рукой вокруг собственной шеи.
— ...да пошёл бы в умывальник вешаться.
И представил бы, что в это время дедушка...
Он не договорил, только рассмеялся.
— Ладно, служи Родине.
С этими словами Балуев направился к своему расположению.
Когда он отошёл достаточно далеко, Харченко тихо пробормотал:
— Чем больше в армии дубов — тем крепче наша оборона...
В этот момент к нему подошёл Клещ.
Засунув руки в карманы и важно запрокинув голову, он попытался скопировать походку Балуева.
— Харя! Сколько старому осталось?
— Пошёл отсюда, — спокойно ответил Харченко. — Всякое чмо ещё вопросы мне будет задавать.
— Это кого ты чмом назвал?!
Клещ воинственно выпятил грудь.
— Тебя.
Иди отсюда, пока я тебя сам с лестницы не спустил.
Клещ мгновенно растерял всю свою смелость.
— Твоё счастье, что у нас с Лёхой важное дело... А то устроил бы я тебе ночь... эту... Вар... Вор... Вармалвейскую...
Он окончательно запутался в словах и поспешил догонять Балуева.
Харченко прыснул со смеху.
— Сам не понял, что сказал...
Наверное, Варфоломеевскую..
Когда мордвин вошёл в умывальную комнату, Уманец уже стоял у окна и смотрел на звёздное небо. Услышав шаги, он сразу повернулся к вошедшим.
Следом за замкомвзвода, широко зевая, приплёлся и Клещ. Заботливый «оруженосец» прихватил для своего «босса» табуретку, на которую Балуев тут же уселся. Сам Клещатов устроился на подоконнике.
— Сынок, — начал Балуев, — ты в армии без году неделя, а шума из-за тебя столько, что на целую дивизию хватит. Ты что же творишь, сморчок? Ведь ты ж ещё зелёный, как... ножка у кузнечика! Говоришь, присягу принимать не будешь? Примешь! Куда ты денешься? Не таких обламывал! Ишь чего удумал — служить он не будет! А я, по-твоему, должен пахать здесь за себя и за того парня? Я должен гнить в этой армии и жрать казённую баланду, пока ты будешь прохлаждаться на гражданке? Жизни сладкой захотелось? Сейчас узнаешь, какая она сладкая! Вот что, сынок. Если не прекратишь выпендриваться, я тебе все зубы пересчитаю. Понял?.. Я тебя спрашиваю!
Уманец молчал.
Лицо его оставалось спокойным и невозмутимым.
Это спокойствие почему-то особенно раздражало Балуева.
Он резко вскочил с табуретки, подошёл вплотную и, схватив Уманца за грудки, прорычал:
— Я с тобой разговариваю, фанатик несчастный! Ты меня понял или нет?!
— Лёха, да он тебя вообще за человека не считает! — подлил масла в огонь Клещ.
Глаза Балуева налились кровью.
— Это правда? — процедил он сквозь зубы. — Не уважаешь меня? Не желаешь разговаривать?
Лишь теперь Уманец спокойно произнёс:
— Когда Христа несправедливо обвиняли, Он молчал и ничего не отвечал. Потому и нам, христианам, следует подражать Ему.
Сказав это, он снова отвернулся к окну.
— Слышал, Лёха? — усмехнулся Клещ. — Он говорит, что ты его несправедливо обвиняешь!
— Ты куда отвернулся?! — рявкнул Балуев. — Сюда смотри! На меня! В глаза!
Он снова встряхнул верующего.
— Значит, ты у нас христианин? Какой же ты христианин? Ты сектант! Протестант несчастный! Где твой крест? У каждого православного крест на шее висит, а у тебя нет! Значит, ты Иуда! Предал веру своих отцов!
И, не сдержавшись, Беляев со всей силы ударил Уманца в подбородок.
Тот отлетел к стене, упал на кафель и сразу же захлебнулся кровью из разбитого носа.
Беляев равнодушно посмотрел вниз.
— Что-то сосуды у тебя слабые... Умойся.
Уманец медленно поднялся и подошёл к умывальнику.
Через несколько секунд белая раковина окрасилась кровью.
— Клещ, дай ему свой платок.
Когда кровь немного остановилась, Уманец снова подошёл к Балуеву.
— Ну что, больно? — с издёвкой спросил тот. — Ничего. До свадьбы заживёт. Будешь знать, как присваивать себе чужое.
Уманец непонимающе посмотрел на него.
— Я не вор...
Балуев довольно усмехнулся.
Наконец-то ему удалось хоть немного вывести «бунтаря» из душевного равновесия.
Он снова уселся на табуретку.
— Нет, Уманец. Ты самый настоящий вор. Ты украл чужое имя. Назвался христианином. А сам — сектант.
Уманец спокойно ответил:
— Не всякий, кто называется христианином, им является. Христианином человека делает не происхождение, а жизнь по духу. Вы называете себя православными по традиции. А мы стараемся жить по Писанию, как первые ученики Христа.
Балуев неожиданно усмехнулся.
— А кто тебе сказал, что я православный?
Уманец слегка растерялся.
— Меня, конечно, крестили в православной церкви, — продолжил Балуев, — только лично я вообще ни в кого не верю. Ни в Бога, ни в чёрта. Так что не надо записывать меня ни в какие верующие.
Уманец опустил глаза.
Он понял, что нарушил своё намерение молчать.
Словно невзначай, он осторожно приложил ладонь к разбитому носу.
— Если завтра спросят про синяк, скажешь, что упал. Понял?
— Христиане не могут лгать, — тихо ответил Уманец.
— Слышал, Лёха? — оживился Клещ. — Он на тебя стучать собирается!
Балуев насторожился.
— Это правда?
Уманец задумался.
Он словно искал ответ не для Балуева, а для самого себя.
Потом медленно произнёс:
— Бог сказал: «Не открывай наготы ближнего».
— Да говори ты по-человечески!
— Христиане не доносят. Они всё оставляют суду Божьему.
Балуев немного расслабился.
«А ведь интересный чудак, — неожиданно подумал он. — Не врёт. Не юлит. Не стучит. Забей такому голову страхом перед Богом — и будет выполнять всё, что скажут. Удобный человек. Настоящий робот...»
Он снова заговорил:
— А теперь поработаешь. Запомни: для тебя больше нет команды «Отбой». Каждый вечер Клещ будет поднимать тебя после отбоя и давать работу. Сделаешь — поспишь. Не сделаешь — твои проблемы. Это армия.
Он повернулся к своему помощнику.
— Клещ! Вылей на пол десять вёдер воды. Вместо тряпки пусть пользуется твоим носовым платком. Заодно и выстирает.
Клещ словно получил орден.
Он моментально вскочил и бросился за ведром.
Через несколько минут вода уже плескалась по всему кафелю.
Для надёжности Клещ заткнул слив старой тряпкой.
Затем, сияя от счастья, вылил ещё одно ведро.
— Готово, Лёха! Даже с запасом!
— Приступай, Уманец.
Тот молча опустился на колени и начал вытирать пол маленьким носовым платком.
Балуев снова устроился на табуретке.
Он любил мечтать вслух.
— Представляешь, Уманец... До приказа осталось всего сто десять дней... Даже не верится... Скоро надену дембельскую форму... Погоны главного корабельного старшины... Вернусь домой... В нашей деревне ещё никто так не увольнялся... Я первым буду...
Он улыбнулся своим мыслям.
— Выйду из автобуса... Все сразу узнают... Скажут: «Гляди, Лёшка Балуев приехал! Весь в отца...» А потом мимо Клавкиного дома пройду... Эх, баба... Хотя что тебе объяснять? Ты ведь и бабы настоящей ещё не нюхал...
Он снова посмотрел на Уманца.
— Ничего. Я из тебя человека сделаю. Не дрейфь. Со мной не пропадёшь. Многому научу... А то придумал — служить не хочет... Если из-за тебя у Дюрягина будут неприятности — урою. Если замполита из армии выпрут, куда он с двумя детьми пойдёт? А ты тут права свои качаешь... Нет, братец... Я тебе такую Варфоломеевскую ночь устрою — на всю жизнь запомнишь...
Так Балуев говорил почти до трёх часов ночи.
Уманец молча вытирал пол.
Под однообразный голос мордвина Клещатов задремал прямо на подоконнике.
Балуев же спать не собирался. Он знал, что днём наверстает своё перед очередным нарядом.
Лишь около четырёх часов утра Уманцу разрешили отбиться.
До подъёма оставалось совсем немного времени.