Юродивый роман. Часть вторая. Глава 7

Глава 7

На следующий день после экстренного совещания в каптёрке Спиридонов собрал весь личный состав разведроты в ленинской комнате.
Когда все расселись по местам, замполит, став возле бюста Ленина и плаката «Наша Партия – наш рулевой!»,  произнёс речь, которую, судя по всему, готовил почти всю ночь. Главная её мысль сводилась к одному: необходимо осудить «аморальный поступок гражданина Советского Союза Уманца».
Больше часа Спиридонов говорил о вреде религии, постоянно цитируя партийных деятелей, философов и всевозможных идеологов, неизменно повторявших одну и ту же мысль:
— Религия — опиум для народа!
Когда замполит закончил, его сменил ротный Тихий. Он тоже призвал военнослужащих не оставаться равнодушными к поступку Уманца.
Затем слово брали, один за другим, военнослужащие срочной службы. Каждый считал своим долгом высказать осуждение «бунтарю». Сам же Уманец всё это время молча сидел за столом, не меняясь в лице.
После того как протокол собрания был подписан, официальная часть закончилась. Разговор сразу приобрёл более личный характер.
— Ну не понимаю я тебя, Уманец! — снова начал Спиридонов. — Чего тебе не хватало? Государство бесплатно выучило тебя, лечило, родители квартиру получили... И вот ты позволил себя опутать этой... сектантской пропагандой. Ведь вроде неглупый парень...
Он обвёл рукой присутствующих.
— Посмотри на своих товарищей. Камышев увлекается историей. Листьев изучает иностранные языки. Балуев штангой занимается. У нас в роте полно спортсменов, музыкантов, людей с интересами. У каждого есть цель в жизни. А какая цель у тебя?
— Научиться любить ближнего, прощать врагов и ненавидеть ложь, — спокойно ответил Уманец.
— С любовью к ближнему я согласен, — оживился Спиридонов. — И ложь ненавидеть правильно. Этому и партия учит. Люби свою Родину, защищай её. Но вот любить врагов... Это уже неправильно. Как можно любить Гитлера? Фашистов? Людей, пришедших убивать твой народ? Зло нужно уничтожать.
— Зло можно победить только любовью, — уверенно произнёс Уманец.
— Любовью? — вмешался Кравченко. — Скажи, у тебя девушка есть?
— Любимой нет. Просто дружил с одной.
— Хорошо. Тогда другой вопрос. Сестра есть?
— Есть.
— Представь: идёшь ты с сестрой по улице. Навстречу компания хулиганов. Начинают приставать к ней. Что ты будешь делать?
— А он на колени упадёт и молиться станет! — рассмеялся Дюрягин.
Ленинская комната взорвалась смехом.
— Нет, он им проповедь прочитает о любви к ближнему!
— Или пригласит на воскресное собрание!
Смех прокатился ещё раз.
Когда наконец наступила тишина, все посмотрели на Уманца.
Тот немного подумал.
— Бог хранит Своих детей.
Ответ снова вызвал смешки.
— На Бога надейся, а сам не плошай! — сказал Дюрягин. — Мужчина обязан защитить себя и своих близких.
— А детей Божьих защищает Сам Бог, — спокойно ответил Уманец.
— Ну что с ним говорить? — развёл руками Спиридонов. — Настоящий фанатик.
— Родину защищать нужно, — вмешался Герасимов.
— Вот именно! — подхватил замполит. — Получается, если завтра начнётся война, все возьмут оружие, а такие, как ты, останутся дома? Тебе не будет стыдно, если Фёдоров, Садыков, Балуев и остальные будут погибать, защищая твою мать, сестру, родных, а ты в это время станешь молиться?
— И неужели тебе хочется, чтобы враги оккупировали страну, насиловали женщин, сделали всех рабами?
Уманец чуть улыбнулся.
— Ещё неизвестно, кто кого возьмёт в плен: они меня — оружием, или я их — Божьей любовью. Христос без оружия покорил мир. И нам, Его воинам, не подобает надеяться на силу.
В комнате повисло молчание.
Его постоянные ссылки на Библию многих ставили в тупик.
Конечно, далеко не все присутствующие были убеждёнными атеистами. Несмотря на государственную борьбу с религией, многие тайно продолжали верить в Бога, просто предпочитали об этом не говорить. Именно им было особенно интересно слушать Уманца.
Во многом они мысленно соглашались с ним. В споре со Спиридоновым молодой верующий нередко выглядел спокойнее, глубже и убедительнее.
Но главный вопрос оставался открытым.
Когда речь заходила о защите Родины с оружием в руках, большинство всё же склонялось на сторону офицеров.
— Знаешь, — сказал Дюрягин, обращаясь к замполиту, — я в жизни видел всяких людей. Но такого фанатика встречаю впервые.
— Уманец, скажи честно, — снова заговорил Спиридонов, — кто тебя так обработал? И давно?
Уманец ненадолго задумался.
Потом улыбнулся.
— Давно. Очень давно. С самого рождения.
У замполита загорелись глаза.
«Кажется, лёд тронулся», — подумал он.
— Ну рассказывай.
— С самого детства меня убеждали, что Бога нет, — спокойно продолжил Уманец.
Радость на лице Спиридонова сразу угасла.
— В школе нам постоянно преподавали атеизм. Со всех сторон я слышал только одну точку зрения. Помню, нам даже показывали какую-то "научную" книгу — «Миф о всемирном потопе». Там были собраны мнения учёных, которые заранее решили, что Бога быть не может.
Он сделал небольшую паузу.
— О верующих тоже рассказывали только плохое. Их изображали тёмными, необразованными людьми, верящими в какого-то седого старика с крыльями — такого, какого рисовали в журнале «Крокодил» в рубрике «Жизни святых и нечестивых». Мне внушали, что именно в такого Бога верят христиане.
Уманец покачал головой.
— Конечно, в такого бога было бы глупо верить. И я сначала поверил... атеистам.
В комнате стало совсем тихо.
— Но потом я понял: такого бога действительно не существует.
Он посмотрел на присутствующих.
— Бог есть Дух. И поклоняться Ему нужно в духе и истине.
Уманец на мгновение умолк.
— Получается, именно атеисты с детства занимались моей идеологической обработкой. А Великий Бог однажды освободил меня от неё. Он избавил меня от атеизма — такой же религии, только вывернутой наизнанку.
Последняя фраза Уманца произвела на замполита почти шокирующее впечатление. Да и остальные, сидевшие в ленинской комнате, заметно растерялись. Сам спор давно уже перестал быть разговором о военной присяге. Теперь трудно было понять, о чём вообще идёт речь: о вере в Бога или о пацифизме. Каждый раз, когда разговор касался отказа от службы, Уманец неожиданно переводил его к вопросам веры.
Впрочем, виноват в этом был скорее сам Спиридонов. С самого начала он избрал неверное направление. Вместо того чтобы обсуждать саму идеологию пацифизма, он втянулся в спор о религии, где чувствовал себя уже не так уверенно.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал? — холодно произнёс замполит. Он чувствовал, что атмосфера в комнате меняется, а симпатии слушателей уже далеко не так однозначны. — Ты отдаёшь отчёт своим словам?
— Я говорю не своё слово, а Божье, — спокойно ответил Уманец.
— А ты знаешь, что пропаганда религии в нашей стране запрещена? — голос Спиридонова стал жёстче. Понимая, что одними доводами ему не переломить ситуацию, он решил прибегнуть к угрозам. — Нарушение закона влечёт уголовную ответственность.
— Знаю, — невозмутимо ответил Уманец. — Но рассудите сами: кого должно слушать прежде — Бога или человека? Христос повелел Своим ученикам: «Идите и научите все народы».
— Ты живёшь среди людей, значит обязан жить по законам человеческого общества!
— Если человеческие законы противоречат Божьим, то в них уже остаётся мало человеческого.
Спиридонов мгновенно уловил возможность перевести разговор в политическую плоскость.
— Значит, тебе не нравится наша Конституция? Не нравится Советская власть?
Он специально произнёс эти слова громче обычного, словно заранее собирая свидетелей.
Уманец немного помолчал.
— Нет власти не от Бога, — наконец ответил он. — Если Господь допустил существование этой власти, значит и она имеет своё место в Его промысле. Каждый народ получает тех правителей, которых способен понести.
— То есть Советская власть — это испытание? — почти торжествующе переспросил замполит. — А ведь именно революция дала народу свободу! Свергла помещиков, капиталистов, попов! Или, по-твоему, лучше было бы снова жить под их властью? Ах да... Совсем забыл. Вы ведь всех собираетесь победить любовью. Только почему же эта любовь не победила их до семнадцатого года?
Уманец некоторое время молчал.
Многие решили, что он наконец растерялся.
Но, собравшись с мыслями, он спокойно ответил:
— Потому что спасающихся немного. Большинство выбирает широкие врата. Люди ищут не Царства Божьего, а удобной жизни для своей плоти. Потому и происходят революции. Человек, не желающий смиряться, всегда восстаёт против того, кого считает виновником своих бед. А апостол Павел учил рабов повиноваться господам своим не из страха перед людьми, а ради Господа.
По комнате пробежал едва заметный ропот.
— Так выходит, и Великая Отечественная война — тоже Божья воля? — резко спросил Герасимов. — Миллионы погибших. Концлагеря. Замученные дети. Это тоже любовь Божия? Нужно было без сопротивления покориться фашистам?
Уманец посмотрел на него серьёзно.
— Зло творит не Бог, а человек, отвернувшийся от Бога. Когда народ отвергает истину, он сам открывает дверь бедствиям. Не Бог приносит смерть. Грех приносит смерть.
Он сделал небольшую паузу.
— Народ, отвергнувший Христа, всегда пожинает плоды собственного выбора.
Ответ снова оказался уклончивым. Он так и не объяснил, как следовало бы поступать перед лицом вооружённого зла.
В ленинской комнате воцарилось молчание.
Большинство так и не приняло его взгляды на военную службу. Однако никто уже не мог отрицать другого: этот тихий, худощавый парень отвечал быстро, уверенно и почти на любой вопрос находил место из Писания.
Одни видели в этом настоящую мудрость.
Другие — обычный фанатизм.
Были и такие, кого его слова заставили впервые всерьёз задуматься о Боге.
Но вместе с искренней верой Уманец невольно сеял и опасные мысли. Менее опытные солдаты уже начинали сомневаться не только в необходимости службы, но и вообще в праве христианина защищать своё Отечество. Для некоторых молодой протестант постепенно превращался едва ли не в пророка.
Из глубины комнаты раздался новый вопрос:
— Тогда как быть со святыми, которые защищали Родину с оружием в руках? Александр Невский, Дмитрий Донской... Да и многие монахи воевали. Они тоже ошибались? И ещё... Если Православная церковь, как ты говоришь, заблуждается, то где же была ваша вера раньше? Почему ваши общины появились так поздно?
Уманец пожал плечами.
— О князе Александре Невском и Дмитрии Донском в Библии ничего не сказано. Как не сказано и о том, что какая-либо церковь обладает исключительным правом толковать Священное Писание...
Уманец произнёс длинную речь, направленную против православной церкви. Многое из сказанного неожиданно пришлось по душе Спиридонову. Он услышал немало новых для себя доводов, которые, как ему казалось, могли пригодиться в дальнейшей атеистической пропаганде. Получалось странно: в споре с коммунистической идеологией сектант невольно становился союзником замполита в его борьбе против православия.
Но далеко не всем эта речь пришлась по сердцу.
Особенно тяжело слушал её Кравченко. Он вырос в православной семье и, хотя никогда не считал себя ревностным церковным человеком, болезненно воспринимал нападки на веру своих родителей. Ему хотелось возразить, вступиться, сказать хоть несколько слов в защиту того, что было дорого с детства. Но что-то удерживало его.
Он слишком хорошо знал цену громким словам. Ему претила всякая показная набожность. Андрей не хотел изображать из себя человека, которым не являлся, и тем более — выступать в роли наставника, когда сам ещё искал ответы на многие вопросы.
Пауза затянулась.
Тогда инициативу перехватил Дюрягин.
Видя, что спорить с Уманцем на языке Библии никому не удаётся, взводный решил ударить по другому месту.
— Знаешь, Уманец, — лениво начал он, — ты всерьёз думаешь, что те, кто вбил тебе всё это в голову, сами живут так, как учат? Не обольщайся. Ваши пресвитеры только и умеют, что стричь таких доверчивых овечек, как ты. Была у меня одна знакомая... такая же святоша.
В комнате сразу оживились.
— Ну-ну! Рассказывай! — с интересом произнёс Герасимов.
— Да, Дюрягин, не томи! — поддержал его Марифов, не сводя глаз с Уманца.
— Евангелистка? — уточнил кто-то.
— Она самая, — кивнул Дюрягин. — Как-то пришёл я к одной знакомой. Её дома не оказалось. Зато младшая сестра была...
— Симпатичная? — мгновенно перебил Марифов.
— Да ничего...
По ленкомнате пробежал смешок.
— Она говорит: «Подождите немного, сестра скоро придёт». Ну я и остался...
Дюрягин выдержал театральную паузу.
— Сидим, разговариваем. Сначала она мне про Бога рассказывала... А потом смотрю — глаз с меня не сводит. Ну, думаю, пропала девчонка... Влюбилась.
Он самодовольно улыбнулся.
— Ну а дальше... сами понимаете. Таких «святых» я ещё не встречал. Когда одевалась, всё просила никому не рассказывать. У неё, оказывается, жених был... тоже верующий.
В комнате раздался дружный хохот.
— Ну, Дюрягин!..
— И молчал всё это время!
Взводный лишь снисходительно пожал плечами.
— Не обо всём же рассказывать.
Солдаты продолжали смеяться. Для большинства эта история выглядела убедительным ответом на все рассуждения Уманца.
Сам же Уманец стоял молча, опустив глаза. Он не пытался оправдываться и не вступал в спор. То ли понимал бессмысленность подобных разговоров, то ли просто не хотел отвечать на откровенную пошлость.