Юродивый роман. Часть вторая. Глава 8

Глава 8

Когда собрание закончилось, разведчики стали расходиться.
Последними из ленинской комнаты вышли Мелёхин и Кравченко. Оба молчали.
Первым нарушил тишину Андрей.
— Всё равно не могу согласиться с Уманцем... Если рассуждать так, как он, тогда и дверные замки надо снять. Ведь замок — это тоже сопротивление вору.
Мелёхин долго ничего не отвечал.
Потом тяжело вздохнул.
— Знаешь... мне ещё никогда не было так стыдно.
— В каком смысле?
— За всё это собрание. Мне хотелось сквозь землю провалиться. Ведь сегодня судили не пацифизм. Судили человеческую веру. А это совсем разные вещи.
Он ненадолго замолчал.
— Да, Уманец, по-моему, ошибается во многом. Но есть в нём какая-то честность... какая-то детская прямота. Может, наивная. Может, даже опасная. Но настоящая.
Андрей покачал головой.
— Может быть... Но когда он стал нападать на православие, мне это совсем не понравилось.
Мелёхин внимательно посмотрел на друга.
— А поведение Спиридонова и Дюрягина тебе понравилось?
— Нет, не понравилось, — спокойно ответил Андрей. — Но всё равно Уманца нельзя судить одной мерой со Спиридоновым и Дюрягиным.
— Почему?
— Потому что они безумствуют по неведению, а он — вопреки тому свету, который считает своим.
Мелёхин внимательно посмотрел на друга.
— Объясни.
— Когда-то я читал авву Дорофея. Он приводит такой пример. На невольничьем рынке продавали двух маленьких сестёр. Одну купила благочестивая женщина и воспитала в любви к Богу. Другую — блудница, и девочка выросла среди разврата. Авва спрашивает: одинаково ли Господь будет судить этих двух сестёр?
— Конечно, нет.
— Вот именно. Бог видит не только поступки человека, но и то, что его сформировало. Кому больше дано — с того больше и спросится.
Андрей ненадолго задумался.
— Поэтому мне и кажется, что спрос с Уманца будет строже. Он знает Писание почти наизусть. А многие из тех, кто сегодня смеялся над ним, Библии никогда в руках не держали.
— Но ведь знать Писание ещё не значит жить по нему.
— Именно. Фарисеи тоже знали Писание лучше всех. И всё же распяли Христа.
Он тяжело вздохнул.
— Меня больше всего поразило другое. Они постоянно говорят, что любят Библию, но с такой лёгкостью отвергают тех, через кого Бог действовал в истории. Если человек действительно исполнен Духа Божия, разве станет он с презрением говорить о святых?
— Почему ты так уверен?
— Потому что Дух Святой не воюет против Самого Себя.
Мелёхин молчал.
Андрей продолжил уже спокойнее:
— Они называют терпением то, что часто оказывается обычным безразличием. Но ведь Христос не всегда молчал. Он и столы опрокидывал в храме. И книжников обличал. Любовь не всегда бывает мягкой. Иногда любовь умеет и защищать.
Он посмотрел в окно.
— Мне кажется, если бы многие из нынешних сектантов оказались тогда в храме, они бы осудили Христа за чрезмерную резкость. А ведь это была не вспышка раздражения, а ревность о доме Отца.
Мелёхин с удивлением посмотрел на друга.
— Слушай... Откуда ты всё это знаешь?
Андрей смутился.
— Да ниоткуда особенного. Просто бабушка у меня была очень верующая. После её смерти осталось много старых книг. Иногда читал. Правда, многое понимал плохо.
— Тогда почему ты молчал на собрании?
Кравченко опустил глаза.
— Потому что не считаю себя учителем.
— Но ты же видел, что Уманец заблуждается.
— Видел.
— Так почему не сказал?
Андрей немного помолчал.
— Потому что страшнее всего начать говорить раньше, чем научишься жить тем, о чём говоришь.
Мелёхин покачал головой.
— Нет, Андрюха. Здесь я с тобой не соглашусь. Если Бог дал человеку какой-то дар, его нельзя закапывать.
— Я не закапываю.
— Тогда почему молчишь?
— Потому что знаю себя.
Он грустно улыбнулся.
— Прежде чем лечить чужие раны, нужно разобраться со своими.
— Но мы все грешные.
— Да.
— Тогда если все будут ждать совершенства, никто никогда никого ничему не научит.
Андрей задумался.
— Возможно...
— Нет, не возможно. Именно поэтому Господь и посылает людей друг другу.
Кравченко ничего не ответил.
После долгой паузы Мелёхин сказал:
— Вот ты осуждаешь пацифизм Уманца. А разве сам не поступаешь похоже? Ты ведь тоже не сопротивляешься злу. Только не оружием, а молчанием.
Эти слова больно задели Андрея.
Он посмотрел на часы.
— Слушай... Мне уже пора вести роту на ужин.
Мелёхин понял, что разговор окончен.
— Хорошо.
— И вечером ведь идём к Герасимову на день рождения.
— Помню.
— Тогда до вечера.
Не дожидаясь ответа, Андрей быстро вышел из ленинской комнаты.
Мелёхин ещё некоторое время стоял на месте, глядя ему вслед.