Витки одной спирали 29

Наш больничный кафетерий с самого первого дня своего существования был не просто комнатой для приёма пищи. Здесь заключались сделки и составлялись заговоры, проходили сеансы психологической разгрузки и подписывались обязательства, здесь проходили дебаты и вспыхивали ссоры, здесь получали нагоняи и объяснялись в любви. И всё это на трёх десятках квадратных метров за десятком столов под молчаливым конвоем четырёх расставленных по углам пыльных фикусов.
За одним из них традиционно неприкосновенным оставался наш с Уилсоном столик. Стоял он, зажатый между этим фикусом и окном, так неловко, что разместиться за ним могли не четверо, как за всеми другими, а только трое. Иногда этим третьим становился Чейз, иногда - Кадди, иногда - Лав.
Но сегодня мы были одни.
У стойки раздачи Уилсон нагрёб на поднос количество пищи с поправкой на мои неизменные поползновения. Мне хотелось есть, но не хотелось играть и дурачиться, поэтому я взял только и столько того, чего и в самом деле сейчас хотел - медальон из индейки, немного карамелизированной моркови, кофе и пончик с клубничным джемом.
Пока Уилсон транспортировал к столу свой поднос, я опять заметил, что идти ему тяжело.
- Тебе нужно сменить протез, - сказал я, понимая, что изрекаю банальность, и закономерно ожидая по этому поводу ехидной отповеди.
Но он как-то странно посмотрел на меня и - я знаю это выражение - словно совсем было вознамерился что-то сказать, но в последний момент передумал. А вместо этого спросил:
- Ты как-то  говорил, у Кадди цикл восстановился?
- Ну, восстановлением это трудно назвать - скорее, один цикл вернулся и сыграл «на бис». И повторяет после каждой инъекции. Она в восторге, кстати, особенно когда это случается внезапно.
- Вы предохраняетесь?
- Нет. Фертильности там быть уже не может, да и у меня спермограмма вряд ли напоминает соревнования высшей лиги - скорее, выступления параолимпийцев. А тебе зачем? Боишься, что Лав залетит во время очередной вашей оргии?
- Нет. С моей спермограммой всё ещё тоскливее. После той клиники в Мексике я удивляюсь, как у меня Грег-то получился. Не в этом дело...
- А в чём? Ты какой-то не такой. Ну, то есть, ты и был озабоченным из-за всего сегодняшнего, но это – другое. И триггернуло тебя, когда я сказал про протез. Что происходит?
Уилсон повозил кусок картофеля вилкой по соусу.
- Я тебе уже об этом говорил. Меня беспокоит этот твой "джи-эйч". И ты знаешь, что я не хотел, чтобы его одобрили к применению прямо сейчас. Мне пришлось высказаться в его пользу - ты, как всегда, оказался на высоте в своих манипуляциях, но только...
- Что?
- Мы собираемся применить его в лечении ребёнка.
- Умирающего ребёнка, - уточнил я. - Без перспектив, если мы будем лечить его чем-то другим. «Джи-эйч» - его последний шанс выжить. И вот бы ты с комиссией его запорол.
- Я бы запорол, а ты бы наплевал.
- Вот именно. И чего ты тогда терзаешься? Из-за того, что так приходится делить ответственность, а мог бы увернуться?
Знаю, так, в лоб, неприятно. Но и не совсем ведь неправда – а, Уилсон?
- У меня культя выросла, - сказал он, наконец окончив терзать несчастную картошку и засунув её в рот.
А я не понял, даже позубоскалил слегка:
- Серьёзно? Вдруг выросла вместо ноги за одну ночь? Да это чёрное колдовство, бро!
- Заткнись, - сказал он. - Когда у меня выросла расплавившаяся от кровоизлияния часть мозга, ты не ёрничал, а кирпичи откладывал. А теперь осмелел, да? Я говорю без иносказаний. Моя культя удлинилась почти на сантиметр - поэтому и протез давит. Сечёшь?
Вот тут-то челюсть у меня и отвисла. Потому что паренхиматозные или мышечные органы - это одно. Мозг - тоже ладно, да, он и не вырос у него, строго говоря, просто пересмотрел карту представительств и восстановил разрушенные инсультом связи. А вот лишённая зоны роста трубчатая кость - это уже совсем другая история.
- Подожди... Может, мягкие ткани? - беспомощно забормотал я. - Отёк? Липома? Ещё какая-нибудь "ома" с совершенно мирным характером?
- Хаус...
Он просто произнёс мою фамилию с такой интонацией, что я отчётливо считал всё не сказанное: "Хаус, за кого ты меня держишь? Разве я стал бы делать такие заявления, не проверив всё? Я ведь и о своей злокачественной тимоме молчал, пока не получил цитологию - помнишь?"
Я помнил.
- Сделал КТ?
Он кивнул:
- С измерением. Сравнил с предыдущей, которую делал перед протезированием.
- Так сколько лет прошло!
- И? – сквозь тревогу прорезалась насмешка.
- Может, тогда налажали? Недоизмерили?
- Протез-то сел. У меня остались все снимки – сам убедись.
Что-то здесь было не то. Я мысленно прокрутил свою память на несколько дней назад.
- Ты поэтому не хотел, чтобы "джи-эйч" одобрили к применению?
- Я поэтому не хотел, чтобы его одобрили прямо сейчас. Нет, вообще-то перспектива отращивать новые ноги взамен ампутированных захватывает, но ставить это на поток, по-моему, рановато.
- А почему ты им не сказал?
- Чтобы ты сел за свои художества в гериатрии и онкологии ?
- А почему мне не сказал?
- Потому что сначала надеялся, что ошибаюсь. А потом… ну, вот, говорю.
Тут же всплыл в голове его спич про страусиную политику.
- Надеялся, что ошибаешься... - повторил я. - А твой Грег надеялся, что ошибается насчёт рака у "безликого". И то, что ты увидел у Рэйчел, но не хотел поверить своим глазам, замкнуло круг. Понятно, как это у тебя сработало, и почему сейчас. Только теперь внятно скажи мне то, что хочешь сказать, а не выстраивай ассоциативные ряды.
А чего бы нет? Он и сказал.
- Мне кажется, мы допустили ошибку, и "джи-эйч" может провоцировать неконтролируемую пролиферацию клеток, а значит, вызывать рак. И, широко его применяя, мы сотню-другую пациентов убьём.
Он сказал это так запросто, как будто мы просто болтали о том - о сём в кафетерии. Ну, собственно, мы и болтали о том - о сём: о раке моей дочери, о врачебной ошибке его сына, о предстоящей смерти мальчика Фейслес, об отрастании отрезанных ног. Лёгкий, ни к чему не обязывающий трёп…
- Фигня - вопрос, - сказал я небрежно. - Внесём в инструкцию, как побочное явление: "может вызывать рак".
- С вероятностью «очень часто»?
«Очень часто» в аннотациях препаратов означает: один к десяти.
Я показал ему «фак»:
- У меня уже есть тридцать три случая применения. И ни одного рака пока.
- Сколько?! – ахнул он. – Тридцать три? Ты серьёзно?
- Конечно, серьёзно. Я же веду документацию. Можешь своего парня спросить – он мне ассистировал.
- Грег? Ты и Грега втянул в свою уголовщину? По тридцати трём эпизодам?
- Не кипишуй. Все добровольные информированные согласия подписаны и надлежаще…
- Добровольные информированные? – переспросил он таким тоном, что я невольно втянул голову в плечи. Но нужно было отбиваться – и я перешёл в наступление:
- А что, твоя кость, ты хочешь сказать, превратилась в бесформенную блямбу?  Или ты видел признаки злокачественности в окружающих тканях? Или, может, у кого-то из нас, остальных, ты это видел?
- У кого «нас остальных»? – подозрительно спросил он. Пришлось перечислять, загибая пальцы:
- У меня, у Кадди, у Формана, у Сикорски, у Чейзов…
- Ты и Чейзов в это дело втянул? И Сикорски? – у него даже брови заползли под волосы.
- У Лав, - сказал я.
Картошка повисла у него в губах, как будто он обзавёлся парой престарелых прокуренных клыков.
Я протянул руку и подтолкнул его челюсть снизу:
- Оп!
- Да как ты… Когда ты успел?
- А ты что, хочешь оставаться импозантным моложавым фертом, наблюдая. как твоя любимая у тебя на глазах дряхлеет и впадает в старческое слабоумие? Ты этого хочешь?
- Ты права не имел! – его голос сиплый, как будто он не картошку ел, а дымящийся пепел.
- Имел-имел, - отмахиваюсь я. – Лав – свободная женщина, оставь свои рабовладельческие замашки. Она подписала согласие и призналась, между прочим, что ты ей уже год об этом нудишь, уговаривая вступить в программу. Так что не надо притворяться: ты сейчас рад, а не разозлился. Просто малость обалдел. Но это быстро пройдёт.
Брови дёрнулись и вернулись на место.
- Уже, - сказал он. – Прошло. Давай дальше: что там ещё у тебя в рукаве? Может, ты и этой Еве уже укольчик впарил в обмен на водительские права, и она того глядит начнёт в стрип-клубе отплясывать? Ты хоть Рэя предупреди – свихнётся мальчишка-то.
- Вот, кстати, не подумал, - моя наигранная досада почти настоящая. – А прекрасный бы материал вышел. Такая колоритная старуха – блеск. И на авантюры она, по-моему, ведётся без проблем…
- Давай-давай, - подбодрил Уилсон. – Нарывайся дальше. До упора.
- Так уже одобрили, - напомнил я.
Тут ему крыть было нечем, и он замолчал. А потом подумал – и спёр у меня морковку. В знак превосходства в этой партии – не иначе.
- Вкусно? – спросил я.
- Вкусно.
Знак того, что превосходство я его готов признать, но капитуляцию не подпишу. Он это понял, и мы помолчали, подытоживая раунд сосредоточенным жеванием.
- Помнишь, Уилсон, - спросил я, начиная новый, - как давным-давно, пытаясь лечить свою ногу экспериментальным препаратом, я нарвался на побочных эффектах?
- Твой мазохизм в ванной? – живо отреагировал он. - Конечно, помню. Он стоил седых волос и мне, и Кадди. Но ты был в своём репертуаре – на грани фола, рискуя жизнью. Никто даже не удивился.
- Мне он тоже стоил седых волос, и не только на голове. Не в волосах дело. Я вспомнил про тот препарат, когда стал работать над "джи-эйч". Ешё там, в Месксике, пока ты проводил большую часть дня без сознания, а я большую часть ночи без сна. Ты удивишься, но в таких условиях мозг работает не только продуктивно, но и парадоксально. Так вот, тот препарат был задуман, как стимулятор роста мышечной ткани, но не по типу анаболика, а через геном. Его не приняли из-за этих опухолей, отвергли ещё на мышиной стадии. И никто даже не знал, что был и опыт на человеке. Никто даже не озадачился серьёзным исследованием этих опухолей.
Вот тут он посмотрел на меня с новым интересом – даже с догадкой:
- Никто, кроме тебя?
Я улыбнулся – Уилсону не нужно было длинных объяснений, чтобы меня понимать.
- Беда в том, что стопор у клеток за счёт этого экспериментального препарата практически совсем отключался - отсюда рост опухолей - в первую очередь, сосудистых, как самых чувствительных к такой стимуляции. Но эти опухоли, Уилсон, не были  по-настоящему раковыми. Бесформенные – да, но не атипичные, они сохраняли структуру соответствующего ростка. Как будто препарат делал повреждённые ткани – да, раком, но раком высокодифференцированным. И если ты возьмёшь тот же нусинерсен, которым уже давным-давно пользуются, ты по сути увидишь то же, но узкопрофильное. Это как будто конкретный код к конкретной болячке. А я взял целый спектр таких «заплаток», способных перестраиваться в зависимости от окружающей ткани. Они работают не на избыток, а на покрытие дефицита, потому что в них «стопор» встроен. Вернее, в них «стопор» формируется сам по мере восстановления целостности структуры ткани.
- Подожди… - Уилсон даже слегка побледнел. – Ты хочешь сказать, что «джи-эйч» - самообучающийся препарат с искусственным интеллектом?
- Ага, - сказал я. – Типа того. Ты особо не интересовался пока, да и объяснить сложновато – я над ним двадцать лет работаю, но…
Уилсон взялся за голову двумя руками:
- Господи! И мы одобрили это к широкому применению!
- Просто закажи другой протез, - сказал я. – И не ссы так – не вырастет у тебя из культи целая нога. А вырастет – отрезать по новой  - говно-вопрос.
И этот предсказуемый - непредсказуемый тип, ошалело уставившись на меня, сначала вдруг  как-то насильственно, даже болезненно фыркнул раз-другой. И заржал.