Священный страх осквернить святыню

Мой дорогой, неведомый и безмолвный друг!

Пишу Вам из этого уединённого монастырского покоя, так и не дождавшись от Вас ни единой строчки. За моим окном угасает долгий, палевый предвечерний час; старый сад Приморской пустыни, омытый недавним слепым дождем, дышит густо, сладостно и грустно — пахнет размякшей корой вековых лип, влажной крапивой и горьковатым, хмельным ароматом цветущих лугов, что тянутся до самой кромки залива. Я смотрю на чистый, нетронутый лист бумаги на моем конторке, и сердце мое исполняется глубокой, зрячей скорби о Вашем молчании. В этом безмолвии я отчетливо слышу тайный, невысказанный вопрос, который томит Вашу душу. Вы молчите, быть может, потому, что мои прежние сочинения показались Вам сухими и строгими.
Посему я решился нарушить наше безмолвие. Этим посланием я открываю целую череду писем к Вам, и первое из них мы целиком и полностью посвятим главному, незыблемому основанию нашей жизни — разговору о том, что есть истинная Любовь, каково её глубокое значение, откуда пришло к нам это священное слово и почему именно на ней строится вся архитектоника бытия.
Услышьте меня всем Вашим существом: всё, абсолютно всё в этом видимом и невидимом мире — от царственного круговращения планет до едва слышного трепета крыла ночной бабочки — замышлено, сотворено и держится исключительно Любовью. Она не просто финал, не просто награда в конце тернистого пути. Она есть альфа и омега бытия, его гранитный фундамент, его невидимый, огненный стержень.
Давайте вглядимся прежде в земную плоть того слова, которым мы привыкли дорожить. Мы произносим его легко, точно вздох, но в его звуках скрывается седая, доисторическая глубина. Наука о языке — эта строгая логика человеческой речи — уводит нас к древнему праиндоевропейскому корню leubh-, что издревле означало «испытывать сильное желание, дорожить, хвалить, заботиться». Из этого глубокого, как подземный родник, пракорня выросла целая роща европейских слов: от латинского lubet («угодно, приятно») до немецкого Liebe и английского Love. Но в нашем родном, славянском языке этот корень обрёл совершенно особое, целомудренное звучание. Слово «любы» (в родительном падеже — любъве) изначально несло в себе оттенок глубокой внутренней привязанности, которая не ищет своего, но оберегает то, что ей дорого. В глубокой древности славяне связывали этот корень не с мимолётной страстью, а с понятием выбора, верности и прочного союза. Лексическое значение любви — это не пассивное состояние, не слепая эмоция, а волевое, зрячее предстояние перед ценностью другого человека, желание ему благобытия. Слово это родилось из потребности человека преодолеть своё одиночество, выйти за пределы собственной тесной оболочки навстречу иному бытию.
Обратимся теперь от земного слова к высочайшим, незыблемым догматам нашей веры. Наш Бог не есть холодный, безучастный Разум одиноких философов. Он есть Троица — Отец, Сын и Святой Дух. Великие отцы древности — Афанасий Александрийский, Григорий Богослов и Иоанн Дамаскин — созерцали в этом неизреченную тайну предвечного Божественного общения, непрестанного сопребывания, которое они дерзновенно именовали перихоресисом — круговращением божественной любви. Бог есть Любовь по Самому Существу Своему (1 Ин. 4:8), преизбыточествующая, сияющая Радость, не нуждавшаяся ни в чём.
И когда Господь восхотел излить этот избыток блаженства вовне, Он Своим державным Словом воззвал из леденящего небытия всю нашу дивную, живописную вселенную. Дионисий Ареопагит писал, что Божественная Любовь подобна огненному току, нисходящему от Престола Господня ко всей твари, связуя небо и землю в единый, несмолкающий гармонический гимн. На этой Любви, как на невидимых золотых цепях, подвешена земля над бездной. Она — клей, скрепляющий атомы вещества; она — закон, заставляющий солнце всходить над праведными и неправедными. Когда же человек нарушил этот лад, уклонившись в самость, Любовь не отвернулась. Она облеклась в нашу немощную, смертную плоть, взошла на позорный Голгофский Крест и пролила Свою святую Кровь. Богословие Креста — это величайшее, неопровержимое логическое доказательство того, что любовь не знает границ и не ищет своего. «Ибо так возлюбил Бог мир...» (Ин. 3:16). Христианство не знает иного фундамента, кроме этой Распятой Любви, и если убрать её из основания Церкви, всё величественное здание её мгновенно обратится в мертвый, сухой прах.
Но что же происходит с нами в земной нашей юдоли? Почему мы так часто спотыкаемся об это великое слово? Здесь, мой безмолвный друг, вступает в силу непреклонный, строгий закон духовной психологии.
Вглядитесь в картину угасающего осеннего дня. Как красив, как сладостен этот багрянец увядающих дубрав, как томителен горький дым костров на опушке! Но это красота умирания, красота тлена. Так и душа падшего человека: в ней сохранились отблески первозданной райской красоты, но сам источник её чувств глубоко, смертельно отравлен. То, что светский мир с легкомысленной гордостью называет любовью — страстное кипение крови, душевный восторг, ревнивая привязанность, романтическая слезливость — есть лишь искажённое, болезненное эхо божественного дара. Естественная человеческая любовь эгоистична по самой своей природе. Она ищет своего наслаждения, своего покоя. Она подобна молодому, небродившему вину, которое кружит голову, наполняет вены обманчивым жаром, но оставляет после себя лишь похмельную сухость, опустошение и глухую обиду. Мы принимаем капризы собственной нервной системы, игру распалённого воображения за благодатные посещения Духа. Человек становится духовным нарциссом, влюблённым в свою мнимую праведность, и гибнет в этой ослепительной иллюзии.
Именно поэтому логика аскезы, о которой я так много писал, требует временного, благодатного охлаждения крови. Нужно утишить бурю земных пристрастий, нужно заколотить окна чувств от суетного мира, чтобы увидеть на самом дне своего сердца страшную правду — свою духовную нищету, свою неспособность любить бескорыстно. Моя суровость — это не ненависть к жизни, это священный страх осквернить святыню. Нельзя наливать драгоценное, благоуханное миро в грязный, покрытый плесенью сосуд. Сначала сосуд нужно вычистить.
Представьте себе старую, заброшенную дворянскую усадьбу. Окна заколочены, залы полны пыли и паутины, а когда-то зеркальный пруд в саду затянулся густой, пахучей тиной и зарос глухим камышом. В знойный, удушливый июльский полдень этот пруд кажется зелёным, неподвижным ковром; в нём нет движения, в нём не видно неба, в нём гниет и задыхается всё живое.
Но вот приходит хозяин. Его рука сурова и неумолима. Он безжалостно вырубает сухой камыш, выгребает острыми железными граблями гнилую тину, раскапывает заиленные, позабытые подземные ключи. Работа эта тягостна, вода мутится, от пруда пахнет болотной сыростью и вековым тленом. Но проходит время и пруд становится чистым, прозрачным до самого дна, как хрусталь. И тогда в его спокойное, исцелённое лоно опускается всё величие небесного свода — с его белыми, плывущими куда-то облаками, с полуденным солнцем и тихими, мерцающими вечерними звёздами. Пруд не сам родил это солнце — он просто очистился и смог отразить его без искажений.
Человеческое сердце и есть этот пруд. Аскеза, Иисусова молитва, плач о грехах — это лишь труд по очищению источника. И на этом труде, на этой жажде чистоты строится всё.
Когда через глубокое смирение утихает буйство помыслов, когда кровь перестает клокотать земными пристрастиями, в душе воцаряется та царственная, благоуханная тишина. Это не холод смерти, мой дорогой друг! Это прохлада раннего весеннего утра, когда земля, освободившаяся от зимнего льда, дышит глубоко и свободно. И в этой чистоте, незаметно для человека, без внешних эффектов и восторженных слез, рождается Любовь Истинная — тихая, невозмутимая, божественная. Она не зависит от взаимности, она не уменьшается от обид. Она смотрит на мир глазами Самого Христа. Очищенная душа начинает видеть в каждом человеке — бесценную, хотя и раненую икону Божию. Такая любовь обнимает всю вселенную, сострадает каждой твари, плачет о каждом падшем.
Вся суровость моих текстов, весь холод Евангельского меча имеют лишь одну цель: довести Вас до этого чистого, сияющего Источника. Строгость — это лишь крепкая замшевая перчатка, бережно хранящая хрупкий, бесценный бриллиант Божественной Любви, на которой стоит и держится весь мир.
Я не жду от Вас немедленного ответа на это первое письмо. Пусть эти мысли улягутся в Вашей душе, подобно тому как вечерний туман медленно опускается на затихшие монастырские луга.