Глава 52. Папа

Вечер, Изольда лежит и смотрит телевизор, а я лежу рядом и глажу ее живот. Пока я просто гладил ей живот, она молчала, но, когда я стал разговаривать с ребенком, который у нее в животе, нежно шептать ласковые слова, жена стала проявлять недовольство.
А когда я запел детские песенки, Изольда открыто возмутилась.
– Помолчи! Имей совесть, дай мне телевизор посмотреть. Ни днем, ни ночью от тебя покоя нет.
– А я не с тобой разговариваю.
– Ну, и зачем тебе с ним сейчас разговаривать?
– А с чего, по-твоему, начинается папа? К тому же я прочел, что папа заменяет сто учителей!
– Иванов, ты, как папа уже все сделал. Будешь приносить деньги, а я буду растить ребенка.
– Нет уж. Наше сокровище мы будем растить, и воспитывать вместе.
Изольда настояла на том, чтобы я перестал петь детские песни, и стала дальше смотреть телевизор. Я сел к столу и стал читать книгу.
– О чем ты там читаешь?
– И там, и здесь я читаю о воспитании детей. Хочу стать хорошим папой, самым лучшим!
– Хочешь завтра быть лучше, чем сегодня? Ну, ну.
– А вот увидишь!
Таким образом, перекидываясь теплым словом, я так и не дал ей смотреть телевизор, а она мне читать.
Ночью метель занесла все вокруг снегом, даже автобус из Мукачево не пришел, так как дороги не успели очистить от снега. Часть офицеров и прапорщиков части живут в городе, и за исключением Тропинина все на развод не прибыли.
– Виталь, – спрашиваю я его после развода, – а ты как успел?
– А я на лыжах, – улыбнулся он. – Я сегодня ответственный по роте, так что приходи в любое время ко мне чай пить.
Тут наш разговор перебил лейтенант Гунько.
– О чем это вы тут шепчетесь, субчики? – бесцеремонно влез он. Поняв, что никто с ним разговаривать не собирается, он пропел: – Ваша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. На второй взгляд тоже не видна, а на третий – совершенно не нужна! 
– Лейтенант Гунько, – металлическим голосом говорит Тропинин, – сегодня я проявляю милосердие в последний раз. Еще вякнете хоть что-то в мой адрес, будете жалеть всю вашу оставшуюся паршивую жизнь. Понимаю, что вы недоумок, но больше повторять я не стану. Не поняли – ваши проблемы. В следующий раз безо всяких объяснений просто получите в торец. А теперь – убирайтесь вон.
– Ну, что, Моська, – насмешливо говорит Талалихин, обращаясь к нашему зампотеху, – догавкалась?
– Михаил Иванович, – добавил я, – считайте, что я вас тоже предупредил.
После массовой новогодней пьянки, тогда, кстати, пили солдаты не, только, моей роты, но и всех других рот тоже. Просто из-за того, что я ушел со службы домой, акцент сделали на пьянке в нашей роте.
Так вот, после этого памятного залета, ответственные по ротам теперь ночуют в ротах. До этого ответственные уходили домой после отбоя. Оказалось, правда, что такая же картина была и во всех остальных частях, так что решение о том, чтобы ответственные ночевали в ротах, принял полковник Энбрехт, и касается оно не только нашего мехбата, а все части.
Это я рассказываю и для того, чтобы вы знали, что Тропинин сегодня будет ночевать в роте. 
Мы сидели и пили чай в каптерке у старшины роты, так как замерзли, пока были в мехпарке, когда зампотех, дуя на горячий чай, вдруг спросил:
– Слушай, замполит, а как вы называли комбата в училище?
– Первого Кассиусом Клеем, а второго просто по фамилии, мы его, не в пример первому, любили и уважали. А что?
– Просто интересно. Я учился во втором батальоне, – зачем-то сказал Гунько. – Комбат нашего батальона носит кличку «Паук» и за внешнее сходство, он толст, но руки и ноги имеет тоненькие, и за привычку говорить: «Я сижу в своем кабинете, как паук в паутине, и только дергаю за невидимые нитки, и все приходит в движение. Я все про всех знаю». Переоценивал, конечно, комбат свои познания и свои возможности. Так что Пауком его не зря дразнили. Ну а самое главное то, что Паук этот очень недобрый человек. Карьерист он в самом плохом понятии этого слова – шел к вышестоящим должностям по головам своих подчиненных. А еще он клеветал на других офицеров, врал и подставлял. Самое большое удовольствие он получал, когда делал кому-нибудь плохо. Особенно радовался, если ему удавалось сделать своими интригами так, что офицера, который вот-вот должен получить квартиру, переводили куда-то подальше.
– Понятно, что его боялись, презирали и ненавидели, – вставил Мультик. – Странно даже, почему его называли Пауком, а не, например, Каракуртом. Может, это для того, чтобы не обижать понапрасну каракурта?
– Ага! – горячо поддержал зампотех. – А скольких курсантов по его наводке выгнали из училища за малейшие нарушения! Скольких нормальных офицеров не получила страна по милости Паука! При Сталине его бы уже давно заподозрили во вредительстве и расстреляли. Но во время перестройки он производит на начальство впечатление принципиального, требовательного, непримиримого борца. Его даже в пример всем ставили. Когда выпускался его, то есть наш курс, то все как один курсанты батальона, все 650 человек, не поленились, объехали всю область, и каждый купил себе черного резинового паука размером с ладонь человека. Может, и вы видели такие резиновые игрушки?
– А для чего? На память? – удивился старшина. – Странная память.
– Не торопитесь, Васильевич. Во время церемонии выпуска, после прощания со Знаменем Училища, когда в последний раз в строю, повзводно и поротно, мы, новоиспеченные лейтенанты прошли торжественным маршем мимо генеральской трибуны – взорам тысяч гостей и предстали груды черных пауков, в количестве 650 штук, оставшиеся валяться на плацу! Не заметить их было просто невозможно. Это было захватывающее зрелище! Впрочем, к сожалению, на будущее Паука это никак не повлияло, – вздохнул зампотех.
День прошел спокойно, и я поспешил домой. Едва я переступил порог своей комнаты, как Изольда бросилась ко мне.
– Муж, я хочу халвы!
Поужинав, я пошел в часть, одолжил у Тропинина лыжи и на них пошел в город. Хорошо хоть, халву нашел, а то обидно было бы по такой погоде зря прогуляться!
Я иду обратно и думаю о том, как когда-то расскажу своему ребенку или детям (ведь врачи говорят, что у меня будет двойня), как ходил за халвой для их беременной мамы на лыжах в город. Хотя, может, им это будет и не интересно.
– Привет, – сказал я, войдя в комнату, – есть халва. Жена, дай мне целования! Я честно заслужил!
– Бери, – смеется жена. – Не жалко!
Изольда с радостью стала, есть халву. Сбив охотку, она сказала:
– Сегодня соседка рассказала, что сейчас по всему Закарпатью проходят фестивали вина, так как молодое вино прошлого урожая сейчас как раз набрало всех необходимых качеств. Жаль, что я именно сейчас беременна. Так хочется попробовать все вина, и сладкие, и сухие. Иванов, поторопился ты немного! Жить здесь и не побывать на таком фестивале, это же просто грех.
И она тяжело вздохнула. Я ни на ее слова, ни на ее вздохи никак не отреагировал. Я уже смирился и с тем, что она фамильничает, и даже с тем, что ей нравится алкоголь.
– Слушай, пока ты ходил за халвой, я новости смотрела. Представляешь, в Москве закрыли кафе «Лира».
– Как? То самое, которое «У дверей заведенья, народа скопленье?»
– Ага. Там теперь открыт первый в СССР ресторан быстрого обслуживания «Макдональдс». А ты что, лыжи не будешь сейчас относить?
– Нет. Офицер, у которого я их взял, ночует сегодня в части, так что до утра они ему не нужны. Завтра отдам.
– Понятно. Значит, снова будешь читать о воспитании? Чего молчишь? Или ты вопроса не услышал?
– Отчего же? Услышал. Просто вопрос этот риторический.
Попив чая, я стал читать, а мысли нет-нет, да и возвращаются к закрытию кафе «Лира». И кафе жалко и идея с американским рестораном мне не по душе, хотя объяснить этого я пока не могу.
За ночь снега намело еще больше. Я даже порадовался тому, что с вечера не отнес лыжи Тропинину. Зато теперь я их, как нашел! И я прибыл в часть, как белый человек.
Остальные офицеры и прапорщики пришли белые до пояса, так как дороги не почищены, и им приходилось протаптывать тропинки для себя самим. Интересно, если Изольде чего-то захочется, как я без лыж обойдусь?
Но сегодня жене ничего не хочется, так что мне никуда идти не пришлось.
Мне Тропинин дал почитать книгу Сергея Алексеева «Крамола». Это новинка, она вышла в уже прошлом 1989-м году. Удобно устроившись за столом, я окунулся в чтение.