Погружение II

Ты думаешь, я люблю кладбища? Ты думаешь, я выбрала их по своей воле? Меня никто не спрашивал. Спросили Адама, спросили Еву, спросили змия. Меня же просто призвали к бытию. Я не судья тебе. Я только меч, который вы сами выковали в кузнице Эдема.

Оглянись. Это место называют городом мёртвых, но посмотри: вот туман — он живой. Он дышит, он движет своими сырыми щупальцами меж крестов и обелисков, как огромный зверь, укладывающийся на ночлег. Небо низкое, тяжёлое, серое — цвета старого свинца. Оно нависает над погостом так низко, что, кажется, кресты протыкают его, и оттуда, из ран в облаках, сочится бесконечная, вязкая скорбь. Деревья здесь голы и черны. Их ветви — словно бронхи, вывернутые наружу, застывшие в последнем вдохе, которого не случилось. Здесь всё само себя восхваляет: запах прелой листвы — это ладан, ржавчина на оградах — патина времени, мох на могильных плитах — бархат алтаря. Это храм. Но в храме пусто. Оценить это некому.

Разве что случайный путник. Он забрёл сюда, чтобы срезать путь, спасаясь от холода и вечерних сумерек. Он видит ограды, кресты, чёрные провалы фотографий на крестах — и ускоряет шаг. Он не понимает красоты этого места. Он чувствует только мой холод, мою влагу, мою гулкую пустоту.

Или стая собак. Грязных, со свалявшейся шерстью, с глазами, в которых нет ни злобы, ни надежды. Они знают: здесь, за оградой, иногда бывает еда. Кто-то оставляет на могилах конфеты и печенье, стопку с маслянистой плёнкой, крошащийся хлеб. Они едят приношения, предназначенные мёртвым, и воют по ночам, но воют не на луну, а на меня, на мой запах, который чуют за версту.

Слышишь? Тихий плач. Женщина в чёрном платке сидит у свежей насыпи. Она пришла одна. Она приносит свою скорбь сюда, на эту грязную, раскисшую землю, каждую среду и каждую пятницу. Она говорит с холмиком. Она гладит его, как гладят по голове больного ребёнка. Ей кажется, что здесь — последняя точка соприкосновения. Но за ней, за этой точкой, нет ничего. Только я. Это место — не портал в вечность. Это стена. Глухая, бетонная стена, в которую бьются лбами живые.

Ты думаешь, я ненавижу людей? Нет. Ты думаешь, я люблю их? Нет. Я просто делаю то, к чему меня призвала Ева, откусившая запретный плод. Я не выбирала свою работу. Я не выбирала свой чин. Я получила власть над всякой плотью в тот самый миг, когда Адам, изгоняемый из Эдема, обернулся, посмотрел на мир, на зверя, на жену свою, и в сердце его впервые шевельнулось нечто, чего не знали Ангелы, — страх. Он боялся будущего. И в этом страхе он даровал мне власть над будущим. С тех пор я — последняя черта всякой жизни.

Для меня вы — искры. Возгорелись — и потухли. Каждая искра — это маленькая вселенная, это целый мир. Вы строите планы, вы пишете стихи, вы копите обиды, вы лепечете в темноте слова любви, от которых Ангелы закрывают лица. Вы носите в себе такие бездны страстей и мечтаний, что даже я, видевшая миллиарды смертей, иногда замираю. Я смотрю на вас — и вижу, как внутри вас вращаются галактики. И вот, я прихожу. Иногда рано. Очень рано. Искра ещё не разгорелась, ещё не осветила ни одного лица, не согрела ни одной души. Иногда я иду долго, так долго, что человек устаёт ждать и сам начинает торопить меня. Вы зовёте меня разными именами: избавление, покой, конец. Но я не откликаюсь на имена. Я просто гашу искру. И вселенная гаснет. И ничего не остаётся.

Здесь, на кладбище, настоящая тишина. Не такая, как в лесу или в поле. Там тишина наполнена звуками: шелестом трав, скрипом ветвей, далёким лаем. Здесь тишина — как в соборе, в котором внезапно остановились молитвы. Представь огромный храм, полный молящихся, кадящий ладан, огоньки свечей — и вдруг разом всё обрывается. Никто не уходит. Все застыли. Воздух ещё хранит эхо песнопений, но песнопений уже нет. Вот что такое кладбище. Это литургия безмолвных. Та тишина, которая оглушает сильнее крика. Жизнь — она шумная. Она кричит, поёт, стонет, плачет, бранится. Она кажется длинной, бесконечной. И вот наступает тишина. Сначала ещё слышно эхо — рыдания, поминки, причитания. Потом и оно стихает. И остаюсь только я. Я и тишина.

Только здесь, в этом городе безмолвных, я слышу то, что остаётся после жизни. А остаётся — Великое Ничто.