Глава 63. Возмутитель спокойствия

Сегодня я вышел на службу из отпуска. У курилки стоят и разговаривают командиры и замполиты рот, точнее, они немилосердно ругаются. Я тоже решил присоединиться к ним. Подойдя ближе, я услышал, о чем именно они говорят.
– Чем меньше ума, тем труднее его утаить, – не сдерживаясь, во весь голос громыхает старший лейтенант Талалихин.
– Ни силы в руках, ни ума в голове. Дубина стоеросовая, – не сдерживает эмоции майор Зарайский.
– Чурбан неотесанный. Абсолютная неспособность ни к чему хорошему, – не отстает от них капитан Столяров.
– Не иначе зампотеха нашего обсуждаете? – предположил я.
– Кого же еще? Его неистощимый, неисчерпаемый идиотизм уже достал всех. О! С приездом! А, поворотись-ка, сынку! – шутит майор Зарайский.
– Что же он такого сделал, что вы его поминаете такими нелицеприятными словами? – спрашиваю я, пожимая протянутые мне руки и обнимаясь с офицерами.
– Вчера у нас мероприятие было, а вашему Гуньку доверили газировать больше воды, чтобы запивать водку, а он газировал спирт! Представляешь?
– Правильно ли я понял, вы водку запили спиртом?
– Ты правильно понял. В который раз из-за этого недоразумения у нас возникают недоразумения!
Я не сдержался и рассмеялся.
– Да, – сокрушенно вздыхает мой ротный, – сегодня над этим уже можно и посмеяться, а видел бы ты, что творилось вчера за столом!
– Как же он проморгал? В смысле, как можно спутать воду со спиртом? Не намеренно же он это сделал!
– Пьян он уже на тот момент был. Удивительное безобразие. Кстати, с выходом тебя! И как там Североморск?
– После нашего городка, показалось, что за границу попал!
– Значит так, – заявил майор Зарайский, – давайте-ка в срочном порядке все вместе приложим усилия для того, чтобы Гунька перевели отсюда куда подальше. И чем быстрее и дальше, тем лучше. Потому что перевоспитывать его бесполезно, он совершенно безнадежен и не обучаем. Медлить больше нельзя. Эту занозу нужно удалить.
– О зампотехе нашем скоро будут слагать сказки и легенды, – говорит мой ротный капитан Сухонин, – ибо дела звучат громче всяких слов.
– А, может, простим его? – внезапно предложил Тропинин. – При всей неприязни к нему, все равно жалко.
– Какая речь может идти о прощении, если нет покаяния? – шумно возмутился майор Зарайский. – Как это он заявил? С одной стороны, вину признаю, а с другой стороны – обстоятельства!
– Слушайте, что примечательно, а ведь Гунько не считает себя ни глупцом, ни дураком! – сказал замполит 3-й роты старший лейтенант Олег Курус.
– Как это? – заинтересовался Талалихин.
– Он жене своей еще и про нас плохо рассказывает. Вчера встретил я его жену, а ей, по всему видно, не терпится язык почесать. Спрашивает она меня: «Ты знаешь, кто из офицеров вашей части самый тупой?» Я, понятное дело, сначала растерялся, а потом пришел в себя и говорю: «Знаю, конечно! Твой муж!»
– И что дальше? Не тяни!
– Дальше пришла ее очередь от неожиданности растеряться. Правда, после этого разговора у нас не получилось. Слишком уж сильное впечатление на нее произвели мои слова. Так я и не узнал, о ком в семье Гуньки считают, что он самый тупой офицер части.
– А Гунько, оказывается, думает? Кто бы мог подумать! А я-то считал, что легче пробудить мысль у прапорщика, чем у Гуньки! – смеется Тропинин.
– Антракт, – объявил Талалихин, – идти на развод.
И мы разошлись по своим ротам, которые уже выстроены на строевом плацу.
– Здравия желаю, товарищ лейтенант! – официально поприветствовал меня наш зампотех, и, заикаясь, спросил, – слышал уже, как я вчера оконфузился?
– Разумеется. Все только об этом и говорят!
– Но я ведь не специально! Как они этого не поймут?
– Им от этого, надо полагать, не легче. Хотя, как по мне, то пора уже вам всем успокоиться, что было – то прошло.
– Вот не везет, так не везет, – сокрушается зампотех, – и это несмотря на все мои старания.
Какие именно усилия он прилагал, так и осталось невыясненным. Во-первых, начался развод, во-вторых, мне это и не интересно совсем, и, в-третьих, после развода на меня навалилась куча своих дел, и мне стало совсем не до зампотеха.
Но сначала мое время на недолго заняли некоторые сослуживцы.
В советской армии каждый офицер и прапорщик имеет обувную щетку для черного крема для сапог и ботинок, а еще обувную щетку для коричневого крема для туфель.
Я добрался до нашего городка вечером, пока убрался в комнате, помылся, побрился, разобрал вещи, погладил форму, постиранную еще перед отпуском, а вот до обуви дело не дошло. Утром, со сна я взял щетку для сапог и начал ей чистить сапоги, а потом ей же – туфли.
Когда опомнился, один туфель уже был очень темного цвета. Пришлось поверх пройтись еще щеткой для коричневого цвета, а потом еще бархоткой. Цвет туфля вышел – просто загляденье, темно-коричневый и с блеском! То же самое я проделал и со второй туфлей.
Цвет и блеск моих туфель не остался незамеченным. После развода ко мне подошли несколько офицеров и настойчиво стали выспрашивать, где я приобрел такой классный коричневый крем? Признаваться в том, что я с утра просто тормознул и почистил туфли щеткой от черного крема, мне не хотелось.
– Иванович, ну скажи, где ты такой крем купил? – канючат сослуживцы, особенно командир первого взвода нашей роты Коля Любечев.
Чтобы меня оставили в покое, я решил соврать.
– В универмаге в Мукачево, – отмахнулся я. – Под лестницей на второй этаж, знаете?
Из каждой роты по несколько офицеров, прапорщиков поехали за 12 км в город за обувным кремом. Естественно, они его не нашли. После обеда некоторые из них подошли ко мне, и со вздохом сообщили:
– Нет уже такого крема. Весь продали.
– Жаль, – посочувствовал я. – Знал бы, что этот крем окажется таким хорошим, я бы больше купил!
Так я и не признался на счет крема, а сам стал иногда повторять чистку коричневой обуви черным кремом. Замечательный всегда получается цвет!
А теперь, собственно, о том, почему мне стало не до зампотеха и его проблем. Я обратился, как положено, по команде с рапортом о переводе для дальнейшего прохождения службы на Северный флот, к которому приложил отношении е из Северовоенморстроя.
Но внезапно отказалось, что начальник политотдела подполковник Боярин категорически против моего перевода. Я пошел к нему на прием и стал просить его поддержать меня и дать ход моему рапорту.
– Товарищ подполковник, – не теряя надежды, прошу я, – но ведь все равно нас расформируют, станцию «Дарьял» законсервируют. Или вы хотите, чтобы я поехал служить в Красноярский край?
– Чем лучше Северный флот? – удивляется начпо. – Меркантильные соображения, что ли одолевают?
– У меня жена из Мурманской области, она беременна. Там ее родители, квартира, нам там будет определенно лучше.
– Давай так, – миролюбиво говорит начпо, – когда это расформирование еще будет, не известно. Быстро сказка сказывается, но на деле все это не так скоро бывает. Ты мне нужен здесь, понимаешь? Я тебе обещаю, что после того, как лейтенант Трухин переведется служить к своему папе – генералу, я тебя назначу на его место – инструктором политотдела по комсомольской работе. А это уже капитанская должность. Что скажешь?
– Товарищ подполковник, я хочу на Северный флот.
Но начпо неумолим, и мой рапорт осел в одном из сейфов строевой части управления.