15. Павел Суровой Взрыв сверхновой

Часть 5: Разговор с Джерардом

 Позже, когда Арти, шатаясь, вышел на свежий воздух, чтобы, вероятно, найти очередную дозу, Джерри и Джерард остались вдвоем. Джерард сидел в углу, настраивая бас-гитару, и его лицо было напряженным.
— Мы теряем его, — сказал Джерард, не поднимая глаз. — Маркус звонил. Он знает. Он требует, чтобы мы либо выгнали Арти, либо приостановили запись. Он боится, что мы станем героями еще одного некролога.
— Ты тоже думаешь, что его надо выгнать? — спросил Джерри, глядя на пустой стул клавишника.
— Я думаю, что он уже не здесь, — Джерард положил гитару и посмотрел на Джерри. — Он живет в каком-то другом измерении, где нет музыки, есть только воспоминания. Ты пытаешься достучаться до него музыкой, Джерри. Но для него музыка — это просто напоминание о том, чего больше нет.

— Но если мы его выгоним, мы его убьем, — Джерри сжал кулаки. — Я не могу этого сделать. Мы начинали вместе. Мы прошли через «Сверхновую». Если я его брошу сейчас, чем я буду отличаться от всех тех, кто считает, что «великим нужны жертвы»?
— Ты не Бог, Джерри, — мягко сказал Джерард, вставая и подходя к нему. — Ты пытаешься спасти весь мир через музыку, пытаешься донести «сигнал любви», но ты не можешь спасти даже одного человека, который сам не хочет быть спасенным. Подумай об альбоме. Подумай о том, что ты хочешь сказать. Если ты позволишь Арти разрушить это всё, ты предашь не его. Ты предашь то откровение, которое получил.
Джерри посмотрел на ноты, разложенные перед собой. Там, на полях, были пометки — аккуратные, почти детские каракули, которые он делал, когда пытался найти нужную гармонию для стиха: «Положи меня, как печать...»

— Я не выгоню его, — сказал Джерри, и в его голосе прозвучала стальная нотка. — Но я сделаю кое-что другое. Я завтра запрещу любому входить в эту студию с чем-либо, что не является музыкой. Я закрою этот домик на ключ. Если он хочет умирать — пусть умирает под музыку, а не под химию. Мы запишем это, даже если нам придется привязать его к стулу.
Джерард горько усмехнулся. — Ты становишься диктатором, Джерри. Совсем как те, с кем ты так яростно спорил.
— Нет, — ответил Джерри, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. — Я просто защищаю то, что осталось от человека в этом мире. Если он не может быть собой — я буду его волей.

Глава 9: Тень в аппаратной (окончание)

Часть 10: Финальная студийная битва

 Джерри выполнил свое обещание. Студия превратилась в крепость. Он заблокировал все доступы, сменил замки и лично проверял карманы каждого, кто входил в помещение. Арти был заперт в этом коконе звука, отрезанный от внешнего мира и своих «поставщиков». Это были две недели ада: Арти бился в ломках, кричал, крушил стулья, умолял, проклинал Джерри, но тот был непреклонен. Он сидел рядом, держал клавишника за руку, когда того трясло, и в перерывах между приступами заставлял его играть — снова и снова, до тех пор, пока пальцы не начинали кровоточить, пока реальность не начинала просачиваться сквозь боль.
И в какой-то момент, на четырнадцатый день, Арти перестал кричать. Он сел за орган, закрыл глаза и сыграл партию, от которой у Джерри по спине пробежал холод. Это была та самая «Песнь Песней» — очищенная, пронзительная, звучащая так, будто она была рождена в пустоте и тишине, а не в студийной аппаратной. В этот момент они поняли: они создали не просто музыку. Они создали освобождение.

Глава 10: Горизонт событий

 Часть 1: Уэмбли — апофеоз любви
Спустя полгода после завершения записи, мир замер в ожидании. «Песнь Песней» стала культурным феноменом, о котором говорили на заседаниях парламентов и в университетских аудиториях. Но апофеозом стало выступление на стадионе «Уэмбли».
Тот вечер вошел в историю как «День, когда мир замолчал». Джерри вышел на сцену один, без привычной группы поддержки, только с Джерардом и окончательно пришедшим в себя Арти. Свет был настроен так, что музыканты казались лишь силуэтами на фоне гигантского светового проектора, транслировавшего абстрактные, почти библейские образы: виноградные лозы, прорастающие сквозь бетон, пульсирующие сердца, небесный свет, омывающий грешную землю.

 Когда зазвучали первые такты «Песни Песней», девяносто тысяч человек на стадионе перестали двигаться. Звукорежиссеры использовали экспериментальную систему объемного звука, из-за чего казалось, что музыка звучит у каждого внутри головы. Это был не концерт. Это был массовый катарсис. Многие зрители плакали, не стесняясь своей наготы перед лицом этой красоты. Световые эффекты, прорезающие ночное небо Лондона, создавали иллюзию, что сам стадион отрывается от земли и парит в космосе.

Часть 2: Эхо мирового триумфа

 На следующее утро после концерта газеты вышли с единственным заголовком: «БОЛЬШЕ, ЧЕМ МУЗЫКА». Пресса не просто хвалила альбом — она его канонизировала. «Песнь Песней» разошлась тиражом в десять миллионов копий за первую неделю, заняв все первые места чартов от Лондона до Токио.

 Мир охватила эпидемия «Песни». Радиостанции перешли на круглосуточную трансляцию альбома, а в магазинах грампластинок люди выстраивались в очереди, чтобы купить диск, который многие начали называть «современным Писанием». Джерри Кристби перестал быть просто рок-звездой. Он стал фигурой планетарного масштаба, символом, способным достучаться до самых черствых сердец.

Часть 3: Признание, которое не изменило человека

 Правительства крупнейших держав не могли игнорировать этот масштаб. Вскоре последовали официальные церемонии. Джерри был награжден высшими государственными орденами Великобритании, США и Израиля — редчайший случай для музыканта, чье влияние на умы признали угрозой самой концепции ненависти.
На торжественном приеме в Лондоне, когда к нему подошел высокопоставленный чиновник, чтобы вручить награду, Джерри выглядел всё тем же парнем из маленького английского городка. На нем был простой, чуть помятый костюм, а в его взгляде читалась легкая усталость.

— Мистер Кристби, — сказал чиновник, — вы сделали то, что не удалось ни одному дипломату. Вы объединили мир одним звуком. Что вы чувствуете в этот момент?
Джерри посмотрел на награду в своих руках — холодный металл с лентой. Он вспомнил пыльную гримерку, крики Арти и ту тишину, которая воцарилась в студии в момент их просветления.
— Я чувствую, — ответил Джерри, мягко улыбнувшись, — что человек — это не то, что он может купить, или то, чего он может добиться. Человек — это то, что остается, когда отключается весь внешний шум. И если мой орден — это просто кусок металла, напоминающий людям об этом, то я его приму. Но если вы думаете, что я стал «Великим»... то вы еще ничего не поняли. Я всё еще тот же парень из Гринвиллиджа, который просто очень хотел услышать правду.

 Он вышел из дворца, сел в обычный черный кэб, не дожидаясь кортежа, и попросил водителя просто везти его подальше от центра — туда, где город растворялся в сумерках, где еще можно было услышать настоящий, живой звук ветра, а не эхо своего собственного триумфа. Он был свободен. И он знал, что теперь, когда всё сказано, настало время просто жить.