Баланс

Баланс

Отделение было общее — так сложилось после прошлогодней оптимизации коек в ЦРБ.
В коридоре пахло хлоркой и варёной капустой. Две лампы дневного света не горели, третья ритмично мигала. Санитарка возила тряпкой по линолеуму — вода в ведре была серая, но она не меняла: и так сойдёт. Увидев врача, дыхнула перегаром, выпрямилась и оперлась на швабру.

— Николаич, там тебя на посту ищут.
— Кто?
— Да эта, со склада.

Врач прошёл в ординаторскую, сел за стол, взял кружку с отбитой ручкой. Чай был вчерашний, холодный. Он сделал глоток и поморщился.

Вошла Вера — медсестра, сорок два года, двадцать из них в этом отделении. Халат выстиран, но на левом рукаве ткань истончилась до полупрозрачности. Она положила на стол пачку шприцев и две упаковки перчаток.

— Это из шестой палаты. Родственники вчера принесли. Я сказала, что казённые кончились, — они купили сами. Ещё просили обезболивающее усилить, но я сказала — без врача нельзя. Придут к вечеру, хотят с вами говорить.

Врач повертел в руках упаковку.
— Хорошие. Не рвутся?

— Нормальные. Лучше тех, что в прошлый раз завхоз принёс.

Вера села, достала из кармана сложенный вдвое листок.

— У меня список. Кислородный концентратор в реанимации барахлит — компрессор, похоже, износился. Завхоз сказал: если достанем фильтр, он переберёт. Я позвоню в пятую, может, у них с разбора что есть... — она вдруг остановилась и полезла в другой карман. — Нет, сначала неврологи. У них тяжёлый, просили консультацию. Я сказала — после обхода. За это отдадут спиртовые салфетки, две коробки. И ещё батарейки — тонометр врёт. Хорошие дорогие — купила за свои.

Она сунула руку в карман халата, потом во второй, на секунду замерла и достала смятый чек.
— Вот. Возьмите.

Врач взял чек. Посмотрел на сумму, потом поднял глаза на Веру, задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно, и убрал чек в жестянку из-под чая.

— Я отдам.

— Отдадите, я записала.

В дверь постучали. Завхоз — пожилой мужик в синем халате, пропахший табаком и машинным маслом.
— Николаич, нужно каталку в реанимацию. У них сломалась, пациентов возить не на чем.

— Что дадите взамен?

— Концентратор переберу, но фильтр нужен.

Врач посмотрел на Веру, она коротко кивнула.

— Забирайте каталку. Концентратор чтобы к вечеру работал.

Завхоз вышел. Вера поднялась.
— Я в пятую позвоню. Если у них нет — в травматологию, у них слесарь толковый. Что-нибудь придумаю.

Врач допил холодный чай и пошёл на обход.

В первой палате было тихо — послеинфарктный спал, хроническая сердечница смотрела в потолок. Во второй — бабушка с пиелонефритом попросила попить. Вера кивнула: сейчас принесу.

В третьей палате лежала женщина лет семидесяти с внебольничной пневмонией. На тумбочке — фотография внука, пакет сока, тарелка с нетронутой кашей.

— Доброе утро. Как себя чувствуете?

— Лучше, доктор. Уже не так кашляю.

Он послушал лёгкие. Хрипов почти не было, температура — тридцать шесть и восемь. В отделении на остатке — три флакона цефтриаксона.

— Давайте переведу вас на таблетки — амоксициллин-клавуланат, дома продолжите.

— Спасибо, доктор. А внук мне вчера звонил — математику на четвёрку написал.

— Молодец.

Врач закрыл карту. По-хорошему надо бы ещё дня три понаблюдать в стационаре. Но койки нужны, антибиотик — тоже. А в седьмой палате сепсис.

В коридоре перехватила заведующая складом медикаментов — очки на цепочке, папка, вечное выражение лица человека, у которого всё украли.

— Вы обещали физраствор вернуть. Где?

— Завтра будет.

— Завтра, завтра. У меня ревизия через неделю. Не вернёте — я больше вообще ничего не дам.

Ушла не попрощавшись. Врач вспомнил: физраствор они действительно обещали ещё неделю назад. Тогда в реанимации был тяжёлый, и выбора не было.

В седьмой палате на первой койке лежал мужчина с абдоминальным сепсисом после перфорации язвы. Поступил три дня назад — без родственников, без телефона. Оставили.

Вера стояла рядом с капельницей.
— Я ему цефтриаксон поставила и ципрофлоксацин начала. Ципрофлоксацин пока есть, но мало.

— Температура?

— Тридцать восемь и шесть. Вчера было тридцать девять и два. Если завтра не ответит — усиливать нечем.

— Гентамицин?

— Почки не вывезут. Креатинин пополз.

— Тогда оставляем как есть.

Она поправила капельницу и вышла.

В двенадцатую палату они зашли вдвоём. Пациент на третьей койке — мужчина шестидесяти лет, после резекции сигмовидной кишки. Прогноз был неплохой, но последние два дня — лейкоцитоз, температура. Возможно, разошёлся шов. Нужна была КТ или хотя бы рентген с контрастом. Контраста не было.

Вера поправила капельницу, взглянула на листок назначений.
— Клексан бы ему, но нет. Альбумин тоже. Флуконазол даже не спрашиваю. Если анастомоз несостоятелен — резать, а резать сейчас некому. А если грибы поплывут — даже не заметим на фоне всего остального.

Врач кивнул и вышел в коридор, где уже ждала жена. Она сидела на стуле, машинально сворачивая и разворачивая пустой пакет из-под лекарств. Увидела врача, встала.

— Доктор, ему хуже. Он третий день не ест. Что вы с ним делаете?

— Нужно исключить осложнение. Я закажу КТ в областной.

— Когда?

— Узнаю очередь. Пока корректируем антибиотик.

— Я купила всё, что вы сказали. Почему не помогает?

— Антибиотик действует не сразу.

— Я хочу видеть, что ему колют.

— Вы не можете присутствовать при процедурах.

— Тогда я не верю вам. Вы его живым не выпустите, да? Так и скажите.

Врач знал: Вера поставит цефтриаксон из последних запасов, хотя оба понимали — если там осложнение после операции, нужна срочная повторная. Но областные хирурги брали таких пациентов только через санитарную авиацию, а санавиация — это согласование, очередь и бесконечное «ждите».

Через полчаса она нашла его в ординаторской.

— Поставила цефтриаксон. Жена не верит. Говорит: «Вы его здесь угробите». — Вера опустилась на край кушетки и стала смотреть в пол. — Я уже двадцать лет здесь. Я всё умею: договариваться с аптекой, с завхозом, с пятой больницей. Я умею считать флаконы так, чтобы никто не умер прямо сейчас. Но когда она спрашивает: «Вы его угробите?» — я не знаю, что отвечать. Потому что, может быть, и угробим. Не потому, что мы плохие, а потому что у нас ничего нет. Хирурга, который возьмётся резать, нет. Контраста нет.

Врач молчал. Она подняла голову.

— Я в пятую позвонила. Фильтр дадут в обмен на три упаковки физраствора и консультацию невролога. Физраствор отдам из реанимации. Консультацию — вы же зайдёте?

— Зайду.

— Тогда и салфетки у них заберу. А фильтр завхозу — он концентратор починит.

Она встала и одёрнула халат.

— Я сегодня на ночь останусь. Ночная заболела, замены нет.

— Ты когда спала в последний раз?

— Сегодня посплю. Если никто не умрёт — посплю.

Ночью пациенту из двенадцатой палаты стало хуже — температура под сорок, тахикардия. Вера вызвала реаниматолога. Тот пришёл мрачный, полистал карту.

— В реанимацию не возьму. Три койки, все заняты, ИВЛ свободного нет. Давление пока держится — пусть здесь лежит. Подойду через час.

Жена стояла в коридоре. Она не кричала, не плакала. Просто смотрела на Веру молча, и это молчание было тяжелее любого крика.

Вера подошла к ней.

— Я сделаю всё, что могу.

— Вы уже сделали.

Вера ничего не ответила. Она вернулась в палату, поправила капельницу и села на стул у окна. За окном ничего не менялось — тёмное небо, фонарь над парковкой, редкие огни в соседнем корпусе. Она сидела и считала — не флаконы, не часы, а просто смотрела в стену и считала про себя, сколько раз за последние двадцать лет она говорила родственникам: «Я сделаю всё, что могу». И сколько раз этого «всего» не хватало.
Из коридора донёсся кашель из пятой палаты. Потом шаги — кто-то прошёл мимо двери, и снова тишина.

К утру температура упала до тридцати восьми. Не победа — отсрочка.

Вера зашла в ординаторскую, где врач уже сидел над картами, и положила на стол исписанный листок.

— Список долгов. Физраствор в пятую отдала. Фильтр завхозу — обещал концентратор к обеду запустить. Аптеке физраствор вернула. Салфетки у неврологов забрала. Цефтриаксон — ноль. Если седьмой палате станет хуже — крыть нечем. В пятой ещё держатся, в девятой тоже пока тихо. КТ заказан?

— Заказан. Послезавтра.

— Послезавтра, — повторила она. — Дотянем.

Она посмотрела на жестянку из-под чая.

— Батарейки. Не надо денег. Просто выбросьте этот чек.

Врач взял жестянку, открыл её, достал смятый чек и посмотрел на него. Потом поднял глаза на Веру и на этот раз не отвёл взгляда.

— Вера. Иди домой.

— А обход?

— Я сам. Иди.

Она постояла ещё секунду, поправила халат и вышла. Дверь закрылась почти бесшумно.

В коридоре горели новые лампы дневного света — завхоз сдержал слово. Свет был ровный, белый. Вера шла по коридору, и этот свет падал на её выстиранный халат с протёртостью на рукаве, на седые нитки в тёмных волосах, на руки, которые за двадцать лет научились всему — а она сама за эти двадцать лет так и не научилась одному: говорить человеку, что шанс есть, когда шанса почти нет.

В ординаторской врач открыл журнал и записал: «Ципрофлоксацин — 1 флакон. Переведён на таблетированную форму». Закрыл журнал.

За стеной, в реанимации, набирал обороты починенный кислородный концентратор — ровный, мерный гул, похожий на дыхание спящего человека.