Проклятие Святского замка

Ночная дорога до Святска вилась среди холмов Гродненщины, то ныряя в густые сосновые боры, то выныривая к просторам, где луна заливала серебром бескрайние поля. Я ехал уже больше часа, и где-то там, впереди, среди вековых дубов, должен был прятаться один из самых загадочных дворцов Беларуси – неоготическая резиденция рода Валовичей.
И вот я на месте. Дворец возник передо мной внезапно. Он был массивный, тёмный, с острыми стрельчатыми окнами и высокой башней, увенчанной зубцами. В лунном свете он казался не столько дворцом, сколько средневековым замком, перенесённым из английских романов. Стены из красного и жёлтого кирпича, контрастные пояса, крутые щипцы и эркеры. Всё это создавало образ суровой, но изящной готики. Рядом угадывался старый парк, а внизу, за обрывом, тихо журчала речка Свислочь.
Я вышел из машины, поёжился от ночного холода и огляделся. Тишина. Ни огонька, ни звука. Только ветер шелестит листвой и где-то вдалеке лает собака.
– И где же ты, мой пушистый проводник в мир готических грёз? – пробормотал я.
– А ты меня и не ищешь, – раздался из темноты за моей спиной знакомый бархатный голос с лёгкой, едва заметной хрипотцой. – Я всегда там, где кирпичи помнят не только архитектора, но и тех, кто эти кирпичи обжигал.
Я обернулся. Кот сидел на гранитном валуне у входа. В свете луны его шерсть казалась совсем синей, а на груди, словно медальон, висел крошечный ключик с изображением льва.
– Интересно, – я улыбнулся. – И как ты узнал, что я собираюсь в Святск?
– Как? – Кот лениво зевнул. – Когда ты в прошлый раз получил пуговицу Огинского, я уже знал, что следующей остановкой будет этот замок. Я ведь не только архитектор, но и психолог. Ты любишь контрасты. Был классицизм, был барокко, а теперь захотелось готики. А лучшая готика в Беларуси – здесь. Идём, я покажу тебе истинный Святск. Тот, что не снился даже самому Валовичу.
Он грациозно спрыгнул с валуна и направился к массивным воротам. Те с тихим скрипом приоткрылись от одного лишь его прикосновения.
Мы очутились внутри. Я ощутил едва уловимый аромат ладана и воска, словно здесь недавно прошла церковная служба.
– Этот дворец построил в 1779 году придворный архитектор короля Джузеппе де Сакко, – начал Кот, важно вышагивая по паркету. – По заказу маршалка Юзефа Валовича. Тот хотел Версаль в миниатюре. И де Сакко создал этот шедевр. Чистый классицизм с кокетливыми нотками барокко, идеальная симметрия, галереи, флигели… И, разумеется, мой любимый элемент – парадная трёх маршевая лестница.
– Ах, Джузеппе! – Кот томно закатил глаза и приложил лапу к груди, будто собирался читать сонет. – Знаешь, он был с настоящим итальянским темпераментом. Я помню, как он метался по этому залу с циркулем и угломером, ругался на польском с таким густым тосканским акцентом, что каменщики крестились и шёпотом спрашивали друг у друга, не собирается ли он проклясть дворец. Он требовал перекладывать стены заново, потому что рабочие ошиблись на полтора дюйма, а для де Сакко полтора дюйма были равносильны крушению империи.
– И ты, конечно, сидел на его чертежах? – усмехнулся я.
– Ещё бы! – Кот гордо вскинул голову. – Однажды я устроился прямо на ватмане с проектом фасада, и он так разозлился, что швырнул в меня линейкой. Но потом, когда солнце сместилось и мой силуэт показал ему, куда лучше перенести оконный проём, чтобы свет заливал лестницу именно так, как он мечтал, де Сакко нехотя признал: «Questa dannata bestia ha ragione». С тех пор он всегда оставлял для меня местечко на столе. Он был учеником самого Винченцо Бренны, придворного архитектора короля, и этот проект стал его лебединой песней. В Киеве он строил соборы, в Варшаве – дворцы, но именно Святск он считал своей главной удачей. – Кот понизил голос до заговорщицкого шёпота, – перед самой закладкой фундамента, для удачи, он тайком закопал под лестницей монету с изображением римского храма. Я сам видел, как он это делал. Правда, мы с тобой эту монету не найдём, даже если перероем весь подвал. Она должна остаться там, где лежит.
Я скрестил руки на груди и с усмешкой покачал головой.
– Минуточку, усатый архитектор. Ты заговариваешься. Во-первых, резиденцию строили на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в стиле неоготики. Архитектором был Иосиф Дзеконьский, а помогал ему Войцеховский! И построен он был для графа Юрия. Ты перепутал всё на свете.
Кот остановился, медленно повернул голову и посмотрел на меня с выражением вечной кошачьей скорби.
– Ну вот, – протянул он, – опять ты со своей Википедией, в которой открыл статью про усадьбу в Павлиново или Четвертинских в Антиполе. Разуй глаза! Где ты видишь здесь неоготические башни и асимметрию? Неоготическая тут разве что каплица в парке, которую Валовичи построили на сто лет позже. А мы стоим в роскошном бальном зале эпохи Станислава Августа! Но, знаешь, мне нравится твоя дотошность, пусть ты и перепутал адреса. Это делает наши прогулки похожими на дуэль историков.
Он снова зашагал вперёд, и мы вошли в просторный зал с высокими окнами. Лунный свет, проникая внутрь, окрашивал пол в причудливые пятна. В центре зала начали проявляться силуэты: дамы в напудренных париках и фижмах XVIII века, кавалеры в камзолах, плавно кружащиеся в менуэте. Слышался шелест шелков, звон бокалов и приглушённый смех.
– Ах, если бы эти стены могли говорить не только о балах, – вздохнул Кот, провожая взглядом исчезающие тени. – Но я хочу показать тебе то, что снаружи. Идём, пока не рассвело.
Он спрыгнул с подоконника и выскользнул в боковую дверь, ведущую в парк. Я последовал за ним. Луна заливала аллеи, и в её свете я увидел то, чего не заметил с дороги: по обе стороны от центральной липовой аллеи стояли мраморные статуи. Боги, музы, античные герои. Они застыли в изящных позах, напоминая о классическом вкусе владельцев.
– Эти скульптуры выписывали из Италии, – Кот обошёл одну из них, Венеру, и критически оглядел её с головы до ног. – Валович мечтал устроить здесь настоящий античный пантеон. И ему это почти удалось. Но знаешь, что самое забавное? Когда в 1812 году через эти места проходили войска Наполеона, один французский офицер попытался украсть мраморную Диану, чтобы отправить её в Лувр. Его наказали свои же, потому что статуя оказалась слишком тяжёлой и повозка застряла в грязи. Диану вернули на место, а офицер с позором бежал из армии.
Я рассмеялся.
– И где же сейчас эти статуи?
– Большинство пережило войну, но во времена советской власти их сбросили с постаментов и закопали в яму, чтобы не смущали трудящихся «буржуазной эстетикой». – Кот прищурился. – Но я знаю, где лежат некоторые фрагменты. В том овраге за бывшим конюшенным двором. Если копнуть на полметра, можно найти мраморную руку или разбитую голову Аполлона. Я сам туда иногда хожу – греюсь на белом камне, когда солнце припекает.
Он повёл меня дальше, в глубь парка, где за густыми кустами сирени пряталась крошечная беседка с витыми колоннами.
– Это «Фаустовская беседка», – таинственно прошептал Кот. – Валовичи увлекались оккультизмом. Говорят, здесь проводились спиритические сеансы, на которых вызывали дух Гёте. Будто бы сам владелец хотел выведать у великого поэта секрет вечной молодости. Сеансы, понятное дело, не удались, но в беседке до сих пор стоит странный запах ладана и чего-то сладкого.
– А вот и первый бал, – Кот запрыгнул на подоконник и уселся, глядя на сцену. – При Антонии Валовиче, сыне Юзефа, здесь собирался весь цвет гродненской знати. Бывали даже из Варшавы и Вильны. Говорят, сам Джузеппе де Сакко иногда захаживал, чтобы проверить, как работают его эскизы для настенных росписей.
Кот вдруг сощурился и хитро покрутил усом.
– А ведь когда эти стены только возвели, они вызвали настоящий переполох при королевском дворе. Валович не просто хотел Версаль в миниатюре. Он хотел его превзойти. Главный корпус соединили полукруглыми галереями с боковыми флигелями как в самых роскошных резиденциях Европы, а над входом возвели бельведер, чтобы гости могли любоваться окрестностями на много вёрст вокруг. Фасад украсили пилястрами и лепными картушами, в парке разбили геометрические аллеи и вырыли каскадные пруды. И всё это на скромной гродненской земле.
– И что, король рассердился? – спросил я, глядя на кружащиеся тени.
– Ещё как! – Кот довольно фыркнул. – Говорят, когда Станислав Август увидел первые зарисовки, он сначала восхищённо ахнул, а потом побледнел и заказал новый проект для Лазёнок, чтобы хоть немного догнать провинциального магната. Он не поленился и прислал в Святск тайного эмиссара, который притворился купцом, чтобы оценить всё собственными глазами. Эмиссар вернулся в Варшаву и доложил, что галереи украшены мраморными статуями, в парке есть амфитеатр для представлений, а в бальном зале паркет набран из двадцати пород дерева. И всё это при том, что Валович был всего лишь маршалком, а не королём. После этого доклада, как шепчутся стены, в королевских покоях разбилась любимая фарфоровая тарелка. Валович же, узнав о королевской зависти, лишь улыбнулся и приказал выбить на фронтоне девиз на латыни: «Nil regibus minus» – «Не хуже королей». И с тех пор сюда съезжались послы и вельможи со всей Речи Посполитой, чтобы лично убедиться, что в глубине Великого Княжества Литовского таится чудо, способное затмить столичный блеск.
Бал начал таять, и зал наполнился другими звуками, а именно топотом сапог, звоном оружия, чужими, гортанными голосами.
– Но между этими балами и германскими сапогами, – Кот ткнул лапой в пустую стену, где сейчас висела лишь тень от люстры, – было ещё кое-что. Библиотека. Огромная, в два окна, с дубовыми шкафами от пола до потолка. Валовичи собирали книги не хуже, чем Радзивиллы. Здесь были и инкунабулы, и первые издания Коперника, и рукописные хроники ВКЛ. А главное, здесь была личная переписка с Вольтером. Представляешь? Маршалок Антоний Валович вёл с французским философом долгую беседу о природе власти. Он даже приглашал Вольтера в Святск, но старик отказался. Сослался на слабое здоровье.
– И что случилось с этой библиотекой? – спросил я, уже догадываясь, что ответ будет печальным.
– Во время польского восстания 1863 года её разграбили, – Кот помрачнел. – Потом часть книг вывезли в Петербург, часть пропала, а самые ценные рукописи спрятали сами Валовичи в подвале. Но потом и они исчезли. Поговаривают, что подвалы эти замуровали навсегда, потому что вместе с книгами туда попали... не совсем живые экземпляры. Одна из книг была переплетена в кожу, которую сняли с повешенного в XVIII веке преступника. С тех пор, говорят, эта книга обладает дурной славой: если кто её откроет в полночь, то увидит лицо того повешенного на последней странице. Библиотекари, которые работали здесь в начале XX века, часто жаловались на странный скрип, идущий из запертых шкафов. Некоторые отказывались заходить в это крыло после заката.
– Ты сам видел ту книгу? – недоверчиво спросил я.
– Я видел только её обложку, когда в 1914 году хозяева срочно паковали вещи, – Кот хитро прищурился. – Но я запомнил, где она лежит. Это в северной башне, за фальшивой стеной. Если когда-нибудь реставраторы до неё доберутся, то наделают шуму. Но я тебе не скажу точнее, а то ты влезешь в историю, из которой будет не выпутаться.
– А это 1915 год, – голос Кота стал серьёзным. – Немецкая оккупация. В дворце разместился штаб. Столы из бальной залы снесли, вместо вальсов звучали приказы. Хозяева уехали в Россию. Потом была революция, потом польский период, потом война…
– А что случилось с самим дворцом после войны? – спросил я.
– После войны здесь была сначала школа, потом больница, потом заброшка, – вздохнул Кот. – А в 2012 году начали реставрацию. Хотят сделать туристический объект. Но пока что – только стены и надежды. Хотя, – он хитро прищурился, – у меня есть на этот счёт свои планы.
Он спрыгнул и направился к узкой винтовой лестнице, ведущей в башню.
– Идём. Наверху тебя ждёт главная тайна Святска.
Мы поднялись на самый верх башни. Отсюда открывался потрясающий вид на парк и окрестности. Луна висела прямо над горизонтом, освещая бескрайние поля и ленту Свислочи.
– Смотри туда, – Кот кивнул в сторону леса. – Видишь тот холм? Там, по легенде, подземный ход соединяет дворец с самой Свислочью. Его вырыли ещё при Валовичах, чтобы в случае осады можно было незаметно покинуть усадьбу.
– Легенда красивая, – я улыбнулся. – Но археологи ничего такого не нашли.
– Археологи? – Кот фыркнул. – Да они там с лопатами только верхний слой поцарапали. А я знаю точный вход. Он замурован в подвале, под бывшей кухней. Но, – он поднял лапу, – я не скажу тебе, где. Потому что ход этот до сих пор хранит тайны, которые не предназначены для туристических проспектов.
Кот замолчал, но затем его янтарные глаза странно блеснули в лунном свете.
– Но есть здесь одна история, от которой у меня шерсть дыбом встаёт даже сейчас, через два века, – тихо сказал он. – Легенда о Белой панне. Говорят, у одного из Валовичей, кажется, у Антония, была красавица дочь по имени Амелия. Она была умна, музыкальна и мечтательна. Точь-в-точь героиня рыцарских романов. И, как водится в таких историях, она влюбилась в простого конюха. Звали его Ян. Он был статным, сильным и умел обращаться с лошадьми не хуже, чем любой граф. Они встречались тайком в парке, у старого дуба, и клялись друг другу в вечной верности.
– Но отец узнал?
– Узнал, – тяжело вздохнул Кот. – И пришёл в такую ярость, что, говорят, разбил свой любимый кубок о камин. Для него дочь, опозорившая род связью с челядью, была страшнее вражеского нашествия. Он приказал схватить Яна, связать и утопить в одном из парковых прудов. Вон в том, что виднеется за рощей, – Кот указал лапой в темноту. – А Амелию, чтобы пример был показателен, заживо замуровали в стену на втором этаже. Говорят, выбрали одну из колонн в восточной галерее, рядом с портретом предков. Якобы она должна была навеки остаться частью дворца, который так любил её отец.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– И что, её дух до сих пор здесь?
– А ты как думаешь? – Кот прищурился. – С тех пор местные жители и строители, которые приходили реставрировать дворец, рассказывают странное. По ночам в пустых коридорах второго этажа слышны тихие шаги и приглушённые вздохи. Иногда в парке, особенно в полнолуние, у пруда раздаётся тонкий, жалобный плач. Словно девушка зовёт кого-то. А один из рабочих, когда в 2012-м начали разбирать завалы в колоннаде, поклялся, что нашёл в старой кладке прядь тёмных волос и обрывок шёлковой ленты. Но он струсил и никому не сказал. Выбросил находку в Свислочь. Поговаривают также, что во время реставрации в стене наткнулись на человеческие кости, но акт обследования куда-то затерялся. Так что, – Кот понизил голос почти до шёпота, – если когда-нибудь услышишь в парке тихий плач – не оборачивайся. Просто иди своей дорогой. Потому что Белая панна ищет не живых, а того, кого уже не вернуть.
Он замолчал, и в тишине мне почудилось, что откуда-то снизу, от пруда, донёсся едва уловимый всхлип.
– И, если уж мы заговорили о тайнах, – Кот уселся на балюстраду башни и загадочно посмотрел вниз, на тёмный парк, – нужно сказать и о том, что Валовичи не просто строили дворцы и собирали библиотеки. Они были баснословно богаты. И часть этого богатства, по слухам, до сих пор лежит где-то в недрах святской земли.
Я приподнял бровь.
– Золото? Камни?
– Именно, – Кот облизнулся, словно речь шла о сметане. – Говорят, когда в 1915 году немцы подходили к Гродно, последний владелец, граф Юрий, приказал закопать фамильные драгоценности в одном из подземных ходов. Шкатулка с бриллиантами, несколько серебряных сервизов и, главное, изумрудное ожерелье, которое принадлежало ещё прабабке. Ожерелье было особенное. Его камни, по легенде, приносили несчастье каждому, кто его надевал без любви. Ходили слухи, что первая владелица умерла в тот же вечер, когда его примеряла, а вторая сошла с ума и утопилась в Свислочи. Но Валовичи, будучи людьми рациональными, в проклятия не верили. Для них это была просто ценность.
– И что, ожерелье так и не нашли?
– О, искали много раз, – Кот усмехнулся. – В двадцатые годы поляки рыли подвалы, в сороковые это делали немцы, в шестидесятые – советские комсомольцы с металлоискателями. Все без толку. А я знаю, где оно спрятано, – он сверкнул глазами. – Но я тебе не скажу, потому что, во-первых, оно действительно проклято, и я не хочу, чтобы ты пополнил списки его жертв. А во-вторых, – он наклонился ко мне почти вплотную, – ты же писатель, а не кладоискатель. Твоё дело записывать легенды, а не проверять их на себе. Но если когда-нибудь реставраторы его случайно найдут, то пусть они помнят, что ожерелье нужно носить только тому, кто чист сердцем.
Он замолчал и долго смотрел на реку, будто видел в темноте что-то, чего я не замечал.
– Ну что, – наконец сказал он, отряхивая лапы, – хватит с тебя на сегодня тайн. А то ещё решишь остаться здесь и переночевать в комнате призраков. Я бы не советовал. Там сквозняки и мыши, хоть я и держу порядок.
Мы постояли ещё немного, глядя на луну. Я чувствовал, как ночь начинает сдавать позиции. На востоке едва заметно светлело.
– Ну что ж, – Кот зевнул. – Наша экскурсия окончена. Время разлучать призраков и туристов. Пора тебе возвращаться в свой мир, где нет ни подземных ходов, ни балов, ни говорящих котов.
– Спасибо тебе, – сказал я. – За эту ночь. За Святск. За то, что ты всегда находишь меня.
– Это моя работа, – Кот подмигнул. – Хранитель белорусских замков. До встречи в следующем месте.
Он шагнул в сторону и растворился в утреннем тумане, как делал это всегда.
Я спустился вниз и уже собрался уходить, как заметил на каменной плите у входа какой-то предмет. Это был старинный бронзовый ключ с выгравированным гербом, на котором были три стрелы, пересекающиеся в центре. А на земле было нацарапано слово «ЛЮБЧА».
Я усмехнулся и спрятал ключ в карман. Похоже, мой пушистый наставник уже запланировал следующее приключение. А дворец Валовичей, окутанный предрассветным светом, стоял на холме, храня свои неоготические тайны, подземные ходы и обещание новой встречи.