Карфагенские истории. Ганнон, при жизни Великий-4

Окончание . Начало здесь: http://proza.ru/2026/07/08/1896

Когда Карфаген потребовал от обоих военачальников с их армиями вернуться домой, то мог мотивировать это как необходимостью закончить войну, которая очевидно вела к поражению, так и желанием переломить безнадёжную ситуацию. Угроза городу обострила разногласия в карфагенском совете: одни были готовы сдаться, у других при виде надвигающейся беды внезапно проснулся боевой дух и надежда на Ганнибала (главное, вовремя). Возвращение армий было единственным пунктом, по которому они смогли договориться, в остальном же обе группировки изо всех сил тянули в разные стороны. Кто на данный момент перетянул, того и тапки.

К Сципиону отправились 30 человек из внутреннего совета, «который был главной силой в [карфагенском] сенате»; это были знатнейшие люди города, элита среди элиты, закрытый клуб (интересно, была ли про них в Карфагене своя конспирология?) Они пришли просить о мире, но вели себя при этом как-то… странно: лежали перед римлянином на пузе, целовали ему ноги и ругали сами себя – мол, шакалы мы паршивые, нарушители договора. Последнее было откровенным самооговором, но, видимо, они решили подыграть противнику покаянной позой. Это не мешало им одновременно валить всю вину на Ганнибала – мол, это всё он, а мы тут не при чём (для данной тридцатки это могло быть даже правдой). Такой странный рецидив восточного низкопоклонства, казалось бы, давно забытого и неуместного, у римлян мог вызвать подозрение, что ползаньем на пузе их пытаются обмануть. Дальнейшие события, соответственно, списали на злой умысел, хотя из самих же римских источников следует, что никакого сознательного «вероломства» не было, а был хаос в карфагенском правительстве, дошедшем до состояния лебедя, рака и щуки.

В Риме мирные переговоры сначала отклонили, но когда стало известно, что обе карфагенские армии покинули Италию, народное собрание проголосовало за прекращение войны. Выжатые как лимон италийские союзники и римский плебс были сыты войной по горло, и сенат, хоть и без энтузиазма, согласился. Однако перемирие, взятое для переговоров, было вскоре нарушено. Карфагенский плебс, буквально взяв в осаду здание совета, добился захвата римских кораблей с провизией, выброшенных бурей на берег. Члены совета могли воздействовать на толпу только словесно, что успеха не имело. Дальше – хуже: разъярённая толпа напала на римских послов, пытаясь взять их в плен. Ганнону вместе с его сторонником Гасдрубалом, носящим в народе кличку, пардон, Козёл, пришлось буквально отбивать их у своих сограждан и уводить под охраной. Ганнон-то, получается, драться умел, вопреки литературным представлениям о нём как о рыхлом куске жира. В трусости его тоже не обвинить – поищите политиков, готовых в драку лезть в такой ситуации. Не говорю о том, что этим поступком он уронил себя в глазах рядового населения. Зато заработал очки перед Римом, сделав тем самым вклад на будущее.

В Карфагене сложилась ситуация, противоположная римской; если там плебс жаждал мира, тогда как сенат был не прочь вести войну до полного разгрома, то здесь элита уже рада была соскочить, но у населения случился взрыв воинственного патриотизма. Народное собрание отказалось от переговоров, а когда перепуганные римские послы отчалили домой, на их суда попытались напасть три карфагенских корабля. Это единственный случай, когда карфагеняне действительно сорвали имеющуюся договорённость. Впрочем, вероломство за вероломство, если кто помнит, для чего Рим использовал предыдущие переговоры.

Вероятно, воинственность толпы усилила демагогов и местных сторонников войны, которые теперь ждали, что вот вернётся Ганнибал, взмахнёт волшебной палочкой или волосок из бороды выдернет – и всё развернётся в их пользу. Ганнибал, однако, прибыв на родину и обнаружив, что там всё не просто плохо, а катастрофически плохо, и что «тиммейты всё слили» в гораздо больших масштабах, чем можно было представить, был настроен не столь оптимистично. Он пытался через Масиниссу выйти на Сципиона и убедить его возобновить перемирие, - мол, не срываться же из-за неразумной толпы; он предлагал возвращение захваченных кораблей и компенсацию разграбленной провизии. Но сторонники продолжения войны требовали от Ганнибала выйти из перемирия и воевать. И где раньше были эти ястребы диванные, когда действительно надо было прилагать все усилия, а не шевелиться на полшишечки и играть в балансы? Его ещё и подгоняли, требуя скорее вступить в бой и закончить войну одним сражением, поскольку были проблемы со средствами и провизией.

Вот, кстати, по поводу средств – мне попадалась в англоязычной сети похвала Ганнону за то, что он, зажав снабжение армии, тем самым сохранил ресурсы на будущее. Получается, не очень и сохранил, а потом ещё и поражение пришло, с контрибуцией и хлебом для римской армии… То есть, он не хотел снабжать собственную армию, чтобы потом было чем кормить чужую? Да он чёртов гений!

Возвращаясь к тыловым воинам: мог ли кто-то быть столь глуп и наивен, чтобы всерьёз полагать, будто победа в одном сражении развернёт уже проигранную войну на 180 градусов? Совет был скорее за переговоры, но в этой ситуации был странно бессилен (даже тот внутренний совет из 30 человек). Честно говоря, это внезапный паралич со стороны «партии мира» и нереалистичные требования властей к Ганнибалу наводят на мысль, не нужен ли им был fall guy, на которого можно было бы со спокойной душой свалить провалы всей системы. Раз уж победить по-своему не получилось, оставался шанс по-своему проиграть. Плебс что-то разорался, что лучшие люди города правят неэффективно и теперь сдают Карфаген врагу? Ну посмотрим, что эта толпа завтра скажет.
Тогда неудивительно, что и Ганнон подозрительно молчал и даже не бухтел, хотя возникал всегда, когда дела Карфагена шли неплохо. Сейчас же он мог просто ждать, пока мимо не проплывут трупы его врагов. Ведь враги у него были совсем не в Риме.

Ганнибал, понимая, что его положение хуже губернаторского, а его новая армия в основном наспех набранная и едва обученная, тянул время и отмахивался от подгонявших его политиков, советуя им заниматься собственными делами и не лезть в военные вопросы. Он даже попытался в обход властей оформить договорняк со Сципионом, встретившись с ним по собственной инициативе. Неизвестно точно, о чём они говорили (весь ливиевский пафос здесь не в тему, общались эти двое один на один, без переводчиков – оба хорошо владели греческим). Поскольку соглашение не состоялось, естественно думать, что Сципион требовал полной капитуляции. Но встреча могла быть не совсем бесполезной. Ганнибал мог понять, что Сципион хотя бы договороспособен и готов завершить войну, пусть из соображений личного тщеславия (чтобы получить триумф и пожать все лавры за победу). Лучше так, чем та римская старая гвардия, что храпела и била копытом, требуя вести войну до последнего и размазать побеждённых по стенам, даже если для этого придётся окончательно убить об стену всех италийских «союзников» и собственный бюджет заодно. Такая старорежимная публика (про которую Моммзен хорошо сказал – «злоба и безрассудство деревенских политиков могли отстаивать мнение, что только уничтоженный враг действительно побежден, и могли порицать того, кто не захотел строже наказать людей, заставивших римлян дрожать от страха») представляла собой большинство – Сципион был исключением. К тому же Сципион, первый эллинист в Риме, мог уважать своего противника и дать ему гарантии – во всяком случае, в условиях мирного договора имя Ганнибала вообще не фигурировало.

Битва всё же состоялась; её принято называть битвой при Заме, но точное её место очень спорно (как и время, и тем более сам ход сражения). Победили римляне, подведя черту под своим превосходством в этой войне. Римская пропаганда напустила вокруг этой битвы много тумана и вранья, которое любят пересказывать популярные авторы, а то и некоторые историки (но только среди штатских). Связано это не с решающим её значением, – решающие битвы были раньше, – а с её символической нагрузкой, поскольку здесь римляне наконец победили «главного злодея», а не каких-то никому не интересных Гасдрубалов и Ганнонов, а сам Ганнибал утратил ореол непобедимости.

Для последнего это было хоть и болезненно, но вряд ли слишком неожиданно, и теперь он, сидя от греха подальше в Хадрумете, сообщал в центр, что война проиграна и надо хоть тресни идти на мир. Вскоре его вызвали в Карфаген, но пока не на ковёр, а чтобы он уболтал самых буйных. Но на переговоры его не пустили – просить о мире поехали Ганнон, его дружбан Козёл и другие.
Сципион отчитывал их, как двоечников, читал лекции про вероломство (на себя бы посмотрел, ей-богу), говорил, что они никакого снисхождения не заслуживают – словом, выпустил весь кураж победителя. Послы были не в том положении, чтобы отводить явно чрезмерные обвинения, и пришлось принять их как данность; у Козла при этом обнаружился хорошо подвешенный язык, так что он, не соглашаясь напрямую со всеми предъявами и не отвергая их, льстил победителям и призывал их к умеренности, а под конец пустил театральную слезу. Говорил он как бы от имени Ганнона, тот возглавлял делегацию, но, видимо, одному из самых уважаемых людей города было западло самому так мелким бесом рассыпАться, так что и в Рим потом послали Козла.
Похоже, Козёл был на подхвате там, где требовались «10 минут позора», но сам он значительной фигурой не был. Впоследствии он возник ещё один раз, уже в карфагенском совете, когда там обсуждали первую выплату контрибуции. Сумма была тяжела для побеждённого города, договорились, что придётся добирать у частных лиц, что вогнало совет в тоску. Присутствовавший при этом Ганнибал, глядя на скорбные физиономии «сенаторов», рассмеялся, и Козёл упрекнул его – как он может смеяться над общим горем, когда он сам – виновник проливаемых слёз. Ганнибал ответил, что смех его не от веселья, плакать же надо было раньше, а не когда дело дошло до чьего-то частного кошелька. Когда Карфаген обезоружили и запретили воевать без разрешения Рима, оставив беззащитным посреди местных племён, что-то отцы города не скорбели, а как деньги платить – вопль как на общественных похоронах, хотя это ничтожнейшая из бед.

Легко заметить, что он акцентировал наиболее болезненные пункты договора, хотя сам настаивал на заключении мира, не гнушаясь рукоприкладством (когда в совете некий Гискон возражал против договора, апеллируя опять же к деньгам – не хочу, мол, контрибуцию платить – то Ганнибал стащил его с трибуны за шкирку, после чего ему пришлось долго извиняться за солдафонские замашки и лишний раз толкать речь в пользу мира). Однако этих пунктов не было в первоначальной версии договора, на которую был согласен Сципион, их накинули уже позже. Ганнибал мог упрекнуть членов совета в том, что они вообще довели до такого дна. Неизвестно, ответил ли что-нибудь Козёл и где был в это время Ганнон… кстати, о Ганноне. Не забыли ли мы о нём?

Нет, конечно, он всё это время присутствовал, хоть и в фоновом режиме. Он дождался своего последнего торжества. Теперь он мог сказать всем – «я же говорил» (неважно, что это было самосбывающееся пророчество) и на старости лет снова выйти в центр карфагенской политики. Он и его сторонники получили свои политические дивиденды и прочно сели у власти. Вряд ли сам Ганнон ещё занимал какую-либо официальную должность, но оно ему надо было? Олигарх – он и в Африке олигарх.

Был лишь один неприятный для них перерыв, когда до власти дорвался Ганнибал, в котором плебс упорно не хотел видеть крайнего, и развёл бурную деятельность уже на внутреннем фронте – но теперь и это было не проблемой: карфагенская элита окончательно солидаризовалась с Римом (об этом эпизоде есть отдельный текст: http://proza.ru/2025/08/04/1499

Был также тревожный момент, когда Ганнибал, уже находившийся при дворе Антиоха III, отправил в Карфаген своего агента - прозондировать почву относительно своего возвращения; однако его сторонники были, видимо, под наблюдением, и тирский купец, встречавшийся только с определённой группой товарищей, был вызван в совет для разъяснений. Тириец был не дурак и успешно отболтался, а на следующий день уехал, вывесив в самом людном месте таблички, сообщавшие, что он приезжал ко всему совету с делом государственной важности. Власти Карфагена здорово перепугались и решили срочно оправдаться перед Римом, который ещё был не в курсе, а заодно и пожаловаться на Массиниссу, всё более урезающего карфагенские владения. В Риме, однако, чрезмерное рвение не оценили: что это они бегут выворачивать карманы и доказывать свою непричастность ещё раньше, чем их в чём-то обвинили? Точно что-то скрывают. И Массинисса подлил масло в огонь – почему, мол, карфагеняне не арестовали подозрительного типа. Попробуй докажи, что вы приличная торговая республика, а не отсталая диктатура, чтобы людей просто так арестовывать.

Вообще, хотя сидящая у власти ганноновская партия очень старалась наладить связь с Римом, не только выполняя все требования по первому свистку, но и предлагая лишние услуги и послушно терпя любое обхождение, в Риме они всё равно казались подозрительными. Не похоже, что в Риме эту компанию хоть сколько-нибудь уважали (это видно по источникам, несмотря на то, что Ливий называет их «благоразумными»). Ганнибал - другое дело: его римляне не только боялись и ненавидели, не только байки идиотские про него сочиняли, но и почти невольно уважали и постфактум записали-таки в великие, решив, что тот, кто их так крепко бил и смог напугать до поросячьего визга, определённо велик, пусть и со знаком минус. А эти благоразумные, что лежали на пузе, без мыла набивались в друзья, заранее выворачивали карманы, стучали на самих себя и соглашались со всеми обвинениями в свой адрес… так, червяки. Насадить на крючок, посмотреть, как дёргаются, да и раздавить.

Ганнон появляется в истории в последний раз в 193 г. до н. э., когда в ответ на описанный инцидент и жалобы на Массиниссу римские послы прибыли в Карфаген. Он был, вероятно, уже глубоким стариком и считался однозначно проримским, вместе со своими сторонниками. То, что римляне спускали с рук Массиниссе нападение на карфагенскую территорию, их не сильно волновало – они согласны были терпеть даже ценой территориальных потерь. Понимали ли они, что это ничем хорошим не кончится? Массинисса мог их так и сожрать постепенно, к тому и шло. Возможно, понимали, но относились к этому философски: в конце концов, их собственные привилегии и деньги от этого не страдали. Наоборот, они их сохраняли благодаря «дружбе» с Римом.

Когда и как Ганнон сыграл в ящик, неизвестно – скорее всего, в его смерти не было ничего примечательного. А все литературные домыслы про его страшный конец – не более чем попытки авторов отвести душу, не основанные ни на чём. Ведь сама по себе история Ганнона, как ни крути, - история успеха. Он прожил долгую жизнь, всего для себя добился, вышел сухим из воды после всех косяков и провалов, уделал своих противников и всем показал, что он прав. Словом, остался великим. И о чём ему было переживать под конец жизни? Карфаген-то, конечно, проиграл. Зато Ганнон с Козлом – победили.