Пленники Амистада

Пленники «Амистада»

Старый конфликт между Испанией и Америкой

Эллен Стронг Бартлетт

(перевод с английского из журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)

Андрей Меньщиков



Едва завершившееся противостояние с Испанией с новой, поразительной отчетливостью воскрешает в памяти другой горький конфликт между нами и этой старой монархией — распрю, которая длилась гораздо дольше нашей недавней войны, но разыгрывалась не на полях сражений, а в залах судебных заседаний. Это одно из самых знаменитых судебных дел в наших анналах — процесс «Испания против Амистада»; история его, дошедшая до наших дней, полна такого романтизма, словно сошла со страниц средневековой легенды.

«То было шестьдесят лет назад» — люди, женщины и дети мирно предавались своим обычным занятиям: возделывали землю, охотились, покупали и продавали в Менди, что близ Сьерра-Леоне на западном побережье Африки. Они и ведать не ведали, что вскоре их судьбы окажутся вплетены в дипломатические отношения двух великих держав, а на другом конце земного шара, о существовании которого они едва догадывались, их участь поднимет на ноги и заставит сплотиться лучшие юридические умы Соединенных Штатов.

Внезапно мирная вспашка полей, меновая торговля и яростные стычки межплеменных войн были прерваны хваткой похитителей людей и сменились мрачными днями в бараках невольничьего рынка. Из этого сборного пункта их перегнали на работорговое судно «Текора», шедшее под флагом Португалии.

В пути с ними обращались жестоко — впрочем, едва ли хуже, чем на остальных невольничьих кораблях. Запертые в тесных и низких трюмах высотой чуть более четырех футов, скованные попарно по рукам и ногам, они день и ночь томились в столь неестественных позах, что сон казался невозможным. Стояла удушающая жара, людей мучила жажда, при этом воду им выдавали скудно, порой морили голодом, а во время морской болезни насильно заставляли есть. Терзаемые болью от ударов плетей, сочащимися ранами от врезающихся кандалов, они терпели, когда эти раны посыпали порохом и поливали уксусом... Эти несчастные создания перенесли все ужасы заточения, помноженные на кошмар пересечения океана на старинном парусном судне. Неудивительно, что многие погибли и были выброшены за борт.

Их плавание началось где-то в апреле 1839 года, а в июле изнуренные африканцы были высажены ночью в деревушке неподалеку от «Гаваны». Блаженства там ждать не приходилось, так что они вряд ли были разочарованы, когда спустя десять дней сорок три уцелевших узника были тайно, под покровом ночи, переправлены на другое судно.

Этим судном была шхуна «Амистад», обреченная стать знаменитой в нашей истории. На её борту находились преследователи этого черного «груза» — Хосе Руис и Педро Монтес, намеревавшиеся доставить свою новую собственность на плантации в Пуэрто-Принсипи. Но страх пленников подогревался как воспоминаниями, так и жуткими предчувствиями: судовой кок грубо шутил, намекая, что по прибытии на место назначения черных попросту съедят. И это накопившееся чувство без вины нанесенной обиды вылилось в яростное восстание под предводительством Чинкэ, их лидера, человека выдающейся силы характера.

Пользуясь правом на самозащиту, которое принадлежит всем людям без исключения, они одолели испанцев. Капитан и кок погибли в схватке, а остальной экипаж спасся на лодке. Восставшие взяли судно под свой контроль и приказали Монтесу и Руису вести его обратно в Африку.

Поистине, роли переменились. Целыми днями «Амистад» со своей странной компанией метался по Атлантике. Негры, общаясь знаками указывая на солнце, ясно давали понять, что дневной курс должен держать строго на восток. Однако с наступлением ночи коварные испанцы пускали в ход свое превосходство в знаниях и решительно разворачивали штурвал в противоположную сторону. В результате такого противоречивого управления шхуна упрямо шла на северо-запад, пока «Амистад», наконец, не оказался в поле зрения и под юрисдикцией северо-восточных берегов Соединенных Штатов. В течение всего августа ходили зловещие слухи о «длинной, приземистой черной шхуне», управляемой чернокожими, которая бесцельно дрейфует у самого побережья. На её поиски были отправлены американский пароход «Фултон» и несколько таможенных катеров; эти слухи, возможно, вызывали некоторую тревогу, но она быстро растворилась в лихорадочном волнении, вызванном вестью о том, что таинственное судно наконец причалило к земле, захвачено и вместе со своей темнокожей командой передано под стражу государственным чиновникам. С этого момента история «Амистада» становится неотъемлемой частью нашей национальной летописи.

Причалив в нескольких местах вдоль побережья ради пополнения запасов воды и провизии, чернокожие высадились на небольших лодках на Лонг-Айленде, оставив свое судно неподалеку от Каллоден-Пойнт, близ Монток-Пойнт — места, которому суждено было стать еще одной скорбной вехой в истории присутствия Испании в Западном полушарии. Произошло это в воскресенье, 25 августа 1839 года. Пелатия Фордхэм и капитан Гарри Грин (последний приехал из Саг-Харбора) в тот час как раз охотились в тех местах. Заметив, что к берегу причалила лодка, полная чернокожих, а одолженные у местного фермера телеги и лошади спешно используются для подвоза воды, они направились к пришельцам. С помощью жестов и тех немногих английских слов, которые успели перенять Банна и Чинкэ, Грин заключил с ними сделку: он обязался вернуть «Амистад» обратно в Сьерра-Леоне.

Но именно в этот критический момент на сцене появился бриг геодезической службы США «Вашингтон». Руис и Монтес, завидев людей европейской расы, принялись неистово жестикулировать, взывая о помощи, а оказавшись достаточно близко, чтобы их услышали, потребовали спасения и защиты. Как признался впоследствии капитан Грин, завидев приближение «Вашингтона», он намеренно заманил негров в ловушку и убеждал их оставаться на месте до тех пор, пока не стало слишком поздно для побега от новых похитителей.

Жалостно и отчаянно бедные несчастные кричали: «Сьерра-Леоне! Сьерра-Леоне!», исступленно указывая пальцами на восток. Чинкэ бросился за борт, погрузившись в скрывающие всё на свете волны, унося с собой пояс, туго набитый испанским золотом. Однако его вытащили из воды, а лейтенант Гедни, командовавший «Вашингтоном» и уже слышавший тревожные слухи о блуждающем корабле, приступил к аресту «опасных беглецов». Несчастные чернокожие снова обнаружили, что их насильно отвернули от Африки. Их переправили через пролив в Нью-Лондон — ближайший порт. Так федеральные суды Коннектикута стали подмостками для следующих актов этой драмы.

Когда «Вашингтон» и «Амистад» бросили якоря в глубоких водах гавани Нью-Лондона, они попали в самый водоворот политического брожения. Каждому известно, что в те времена «земля свободных» была одновременно и «землей раба»; как выразился в том же году Джон Квинси Адамс, «в безмолвном течении времени рабство успело оплести своей паутиной свободные институты». Стремление защитить права рабовладельцев глубоко укоренилось в общественном сознании и породило феноменальную, болезненную восприимчивость к любым словам или действиям, которые могли хотя бы косвенно выразить неодобрение этого «общественного института», являвшегося столь явной аномалией в нашей «обители для угнетенных». События тех лет часто виделись сквозь увеличительные или искажающие стекла; и теперь, когда мы очищаем их до ясного видения здравого смысла и отступающего времени, они порой кажутся крайне неприятными в своей неприкрытой жестокости.

Трудно отыскать в нашей истории период, когда моральная и политическая атмосфера казалась бы нам столь неестественной, как в первой половине девятнадцатого века, названной Гарриет Мартино «Веком мучеников в Америке», когда предрассудки сплошь и рядом подменяли собой правосудие, а самым поразительным из них был предрассудок против «цвета кожи». Это чувство, бывшее, пожалуй, наиболее яростным на Юге, находило немало болезненных проявлений и на Севере. Бесчинства толпы и бунты случались слишком часто, чтобы их перечислять. На Севере, в Канаане, штат Нью-Гэмпшир, группа влиятельных граждан буквально сровняла с землей здание местной академии только за то, что её двери открылись для цветных студентов; в Кентербери, штат Коннектикут, мисс Пруденс Крэндалл, принадлежавшая к общине квакеров, была брошена в тюрьму за одно лишь «преступление» — обучение цветных девочек в своей школе; в Нью-Йорке был разграблен дом Льюиса Таппана; в Цинциннати беснующаяся толпа вымещала свою ярость на имуществе и типографских станках газеты «The Philanthropist»; в Городе Братской Любви [Филадельфии] толпа сожгла Пенсильвания-холл; в Бостоне другое сборище с криками и грубыми нападками разогнало собрание тридцати дам, пожелавших обсудить вопросы рабства; английскому оратору Джорджу Томпсону угрожали котлом с кипящей смолой, а Уильяма Ллойда Гаррисона волокли на веревке по улицам — и всё ради того, чтобы показать, будто Бостон «лелеет разумные и верные понятия касательно рабства»; преподобный же Элайджа П. Лавджой и вовсе был убит толпой в Алтоне, штат Иллинойс, за печать статей против рабства. В на Юге же существовало лишь одно-единственное мнение, которое можно было высказать без угрозы для собственной жизни. Поистине, то было самое неблагоприятное время, в какое только могли явиться в северных водах несчастные, невежественные беглецы, принадлежавшие к презираемой расе.

Вопрос о юрисдикции повлек за собой некоторую задержку и потребовал тщательного расследования. Должно ли это дело рассматриваться судами Нью-Йорка или судами Коннектикута? Были проведены точные замеры, в результате которых выяснилось, что в момент задержания «Амистад» находился в полумиле от берега; а поскольку все воды ниже линии отлива на морском побережье именуются «открытым морем», было решено, что Чинкэ и его люди были взяты в открытом море и что Коннектикут имеет законную юрисдикцию, так как Нью-Лондон стал первым портом, куда доставили судно.

Пленников доставили в Федеральный суд округа Коннектикут в Нью-Лондоне для предварительного следствия и суда. Странно, но судьей оказался не кто иной, как Эндрю Т. Джадсон — тот самый человек, который ранее «прославился» как гонитель и прокурор на процессе Пруденс Крэндалл. Он постановил передать обвиняемых суду присяжных Окружного суда, заседание которого должно было открыться в Хартфорде 17 сентября.

Руис и Монтес поспешили опубликовать в нью-лондонских газетах открытое письмо, в котором благодарили публику за сочувствие, а Гедни и Грина — за «спасение от безжалостной банды африканских пиратов». Против Чинкэ и тридцати восьми выживших мужчин был выдвинут иск по обвинению в «пиратстве и убийстве». Томас Р. Гедни и другие члены его команды подали жалобу на шхуну «Амистад» и её груз (включая заключенных), требуя вознаграждения за «заслуги по спасению имущества». Грин также претендовал на долю, поскольку помог задержать «собственность», едва не ускользнувшую от Руиса и Монтеса.

Монтес предъявил права на четырех рабов и часть груза как на свою законную собственность, и точно так же Руис — на оставшихся рабов и имущество. Окружной прокурор Холаберд (из Уинстеда), основываясь на жалобе Гедни, выдвинул встречные требования: во-первых, поскольку правительство Испании заявило свои притязания на африканцев согласно договору 1795 года, их надлежало удерживать под стражей до тех пор, пока исполнительная власть США не примет решение по этому дипломатическому запросу; во-вторых, их следовало оставить в распоряжении Президента с тем, чтобы согласно акту 1819 года вернуть обратно в Африку. Испанский консул, в свою очередь, подал иск от имени заграничных владельцев живого груза; а позже Антонио, юнга-юнкер, бывший по рождению кубинцем и юридически являвшийся рабом убитого капитана, стал предметом еще одного самостоятельного судебного притязания. Бывала ли когда-либо в истории столь запутанная и сложная лавина обвинений и исков, обрушенная на горстку чужестранцев?

На сентябрьском заседании суда в Хартфорде судья Томпсон, отнюдь не питавший дружеских чувств к делу узников, тем не менее постановил, что они не могут быть судимы нашими судами за убийство, совершенное в открытом море на борту испанского судна. Судья Джадсон также вынес решение, согласно которому никакие требования о выплате вознаграждения за спасение имущества не могли быть удовлетворены путем продажи мужчин, женщин и детей, что бы ни было решено касательно сопутствующего груза. После того как рассмотрению этих вопросов было посвящено три дня, негров обязали явиться в суд, заседание которого должно было состояться в Нью-Хейвене в январе. Так их во второй раз перевезли в Нью-Хейвен и заключили в окружную тюрьму. Три маленькие девочки жалобно плакали и прижимались к грубому тюремщику Пендлтону, когда их привели в суд для дачи показаний по делу о «пиратстве и убийстве»; при этом их удерживали под залогом в сто долларов за каждую в качестве свидетелей.

Общественное волнение, подогреваемое мрачными статьями в газетах, стало чрезвычайно острым. Как только об этих изрядных событиях стало известно, несколько друзей чернокожего человека встретились в Нью-Йорке, в доме 143 по Нассау-стрит, и назначили Льюиса Таппана, Джошуа Ливитта и Симеона С. Джослина комитетом по изысканию средств для помощи и юридической защиты этих отверженных океаном людей, столь странно выброшенных на наши берега. Они быстро заручились услугами талантливых адвокатов — господ Сета П. Стейплса и Теодора Седжвика из Нью-Йорка, а также Роджера С. Болдуина из Нью-Хейвена.

О том, что думали сами африканцы, когда их снова и снова перевозили на шлюпах, в повозках и по каналам из одного пугающего трибунала в другой, можно было только догадываться; ведь между ними и их стражами стояла почти непроницаемая стена молчания — безмолвие людей, не знающих языка друг друга. Банна, успевший где-то перехватить несколько английских слов, сумел от имени Чинкэ спросить капитана Грина, пока они еще находились на Лонг-Айленде, есть ли здесь рабы; но в ответ получил лишь предательство. Антонио, кубинский юнга, мог говорить на нескольких испанских словах; однако было совершенно невозможно растолковать узникам суть выдвинутых против них обвинений или получить от них те объяснения и опровержения, которые они могли бы предложить. выставив напоказ напускное незнание языка и тем самым обведя вокруг пальца судей, законников, друзей и врагов. Однако те, кто обучал их и вел сквозь долгий, медленный процесс освоения нашей речи, заявляют, что это утверждение абсолютно ошибочно. Разумеется, к моменту финального процесса они приобрели некоторые скромные навыки; но трудно представить, как их пребывание среди испанцев — даже при условиях куда более сносных, чем те, что выпали на их долю в действительности, — могло бы способствовать изучению английского языка.

Многие сочувствовали их беспомощному положению; но нашелся один человек, который направил всю силу своего просвещенного ума на то, чтобы принести им избавление. То был профессор Гиббс, преподававший еврейский язык в Йельском колледже. Вскоре после их прибытия он навестил узников в тюрьме и, раскладывая перед ними разное количество мелких монет, подкрепляя свои действия понятными знаками, сумел выведать, как звучат их числительные. Он повторял их до тех пор, пока не убедился, что твердо заучил эти слова вместе со всеми диалектными особенностями, которые ему удалось уловить. С этим знанием он поспешил в Нью-Йорк, где провел несколько дней среди портовых доков, опрашивая команды прибывших из чужих стран судов в надежде отыскать африканского матроса. Всякий раз, когда такой человек находился, профессор Гиббс читал ему свой самостоятельно заученный урок счета. Матросы один за другим качали головами. Наконец звуки «э-та» (1), «фэ-лэ» (2), «сау-ва» (3), «на-ни» (4) вызвали узнаваемую улыбку у темнокожего матроса с британской бригантины «Баззард» — связующее звено между пленниками и их пленителями было найдено. То стало еще одним доказательством ценности кабинетного ученого в практическом устройстве нашего мира.

Джеймс Кови — под таким вымышленным именем знал мир этого матроса — был в ту пору двадцатилетним юношей. В детстве его точно так же похитили, продали сначала африканским рабовладельцам, затем португальским, пока невольничий корабль, на котором он плыл, не был перехвачен британцами; благодаря магии английского флага юноша вновь обрел свободу. Он выучился читать и писать по-английски в английской школе в Сьерра-Леоне.

Капитан «Баззарда» Фицджеральд любезно разрешил профессору Гиббсу взять юношу в Нью-Хейвен в качестве переводчика; ведь за годы скитаний Кови сохранил прекрасное знание языка менди. Когда просвещенность и человеколюбие идут рука об руку, они способны творить великие дела. Словно по взмаху волшебной палочки, такт и изобретательность профессора Гиббса привели верного друга к этим чужестранцам, выброшенным на наши берега. Когда они увидели, что профессор ведет Кови в их тюремную камеру, и когда вновь услышали до боли знакомые звуки родной речи, раздался ликующий крик радости, который никогда не забыть тем, кто его слышал. Наконец появилась возможность получить связный рассказ об их удивительных приключениях; на каждого узника было составлено краткое описание с историей его жизни в Африке.

Хотя общая беда свела их вместе, их прошлая жизнь в Африке была очень разной. Они происходили из Менди, Гисси, Банди, Буллома — пограничных областей Западной Африки, раскинувшихся между Сьерра-Леоне и Либерией. Все они были похищены в разное время и в разных местах другими африканцами, поставлявшими живой товар испанским и португальским торговцам — печальное свидетельство пагубного влияния работорговли на местное население. Что касается трех маленьких девочек, то одна была схвачена шайкой мужчин, которые ворвались в дом её матери посреди ночи; две другие были отданы в залог за долги, а когда долги остались невыплаченными, их продали ради покрытия этих сумм. Мужчины были обычного роста, разительно отличались чертами лица, а цвет их кожи варьировался от черного до желтого. Некоторые прежде жили в деревнях у гор и рек, другие — в «укрепленных селениях». Иллюстрация из книги Ландера «Путешествия по Африке», изображающая поселение из круглых глиняных хижин с коническими крышами, крытыми листьями или дерном, без окон и дымоходов, аккуратно расположенных в тени пальм, была сразу же узнана ими как точная копия их родных деревень. На родине они выращивали инжир, апельсины, лимоны, бананы и ананасы, хлопок, рис и кукурузу. Некоторые возделывали рисовые чеки; у некоторых водились коровы, овцы, козы и свиньи; иные были охотниками, добывавшими леопардов и слонов; другие трудились чернорабочими; кто-то был кузнецом, ковавшим топоры и мотыги; а некоторые являлись сыновьями вождей — «джентльменами, которые не занимались никаким трудом», как выразился их переводчик.

Комитет из жителей Нью-Хейвена, в который вошли преподобный Леонард Бэкон, преподобный Х. Г. Ладлоу и Амос Таунсенд-младший, получил поручение организовать надлежащее обучение для чернокожих, которым теперь предоставили чуть больше свободы в стенах тюрьмы. До этого они неделями жили в постоянном страхе, пока не обрели некоторую уверенность, увидев свидетельства дружеской защиты. Из окон третьего этажа тюрьмы, выходивших на площадь Грин — туда, где ныне высится здание ратуши, — узники однажды увидели помпезную суету «дня строевой подготовки» [местного ополчения]. Несчастных тут же обуял ужас: они решили, что настал день их казни. На призыв комитета найти наставников быстро откликнулся мистер Джордж Э. Дэй, бывший тогда помощником преподавателя еврейского языка, а ныне — профессор Богословской школы Йельского университета. К нему присоединились несколько студентов-богословов, посвящавших утренние часы этой миссионерской работе, столь неожиданно открывшейся перед ними. Перед ними предстал кусочек первобытного язычества, и они с ревностью и терпением принялись обращать узников в христианство. И учителя, и ученики с огромным интересом отнеслись к этому новаторскому применению «естественного метода» изучения языков. Разумеется, на первых порах использовались картинки и всевозможные хитроумные приемы; как только наладилось хоть какое-то общение, учителя попытались дать им представление об основах нашей религии. Доктор Дэй отмечает, что в этом они добились определенного успеха и что их подопечные научились читать часть Нового Завета.

Какие странные сцены запечатлела эта импровизированная классная комната в нью-хейвенской тюрьме! Дикарь, приведенный к самому порогу ученого; глаз, который прежде зорко выслеживал тропу слона или леопарда, теперь жадно следил за хитросплетениями печатных строк; и бледнолицый юноша, оставивший свои уроки еврейского и греческого в университетских залах, дабы истолковать Божью благость тем, кто всё еще страдал от человеческой жестокости!

Они носили одежду, предоставленную им правительством, но за время пребывания в Нью-Хейвене так и не усвоили всех тонкостей застольного этикета. По окончании трапезы оловянные тарелки и кружки отбрасывались в сторону так же беззаботно, как прежде отбрасывались пальмовые листья в их родных домах. Для необходимого моциона их иногда выводили на площадь Грин, где их ужимки и прыжки, а в особенности ловкие атлетические трюки Чинкэ, служили неизменным развлечением для собиравшихся зевак; для самих же узников это, должно быть, служило отрадным контрастом по сравнению с теснотой и кандалами невольничьего корабля.

Они различались по своим душевным и умственным качествам, но Чинкэ неизменно оставался их вождем; его мужественная фигура и выразительное лицо приковывали всеобщее внимание, где бы он ни появлялся. Именно его страстные слова побудили товарищей предпринять еще одну, тщетную попытку вырваться на свободу на Лонг-Айленде; именно его заковали в железо и отделили от остальных как «опасного» после высадки в Нью-Лондоне; и именно он, когда во время утренней молитвы отсутствовал переводчик, поднялся и взял на себя обязанность толковать эту молитву.

Пока он оставался под стражей, ему разрешали посещать мастерскую Джослина, дабы его портрет мог написать этот известный живописец — брат того самого Симеона С. Джослина, который долгое время был верным другом чернокожего человека. С этой картины, которую называли «говорящим подобием», существует множество копий, выгравированных Сартейном.

Оригинал был написан по заказу ныне покойного Роберта Пёрвиса, эсквайра, из Чарльстона, Южная Каролина, члена самого первого из когда-либо организованных американских обществ по борьбе с рабством. Он являлся председателем полувекового юбилея, отпразднованного в Филадельфии 4 декабря 1883 года в ознаменование годовщины основания в этом городе Общества по борьбе с рабством 4 декабря 1833 года. Г-н Пёрвис в 1883 году был одним из четырех выживших из шестидесяти человек, подписавших Декларацию чувств Национального конвента. По просьбе доктора Стивена Г. Хаббарда из Нью-Хейвена, портрет был передан в 1899 году Историческому обществу Нью-Хейвена дочерью г-на Пёрвиса, мисс Гарриет Пёрвис из Филадельфии, и ныне он хранится в коллекции этого общества. Сам художник, дьякон Натаниэль Джослин, был человеком заметным и соратником того ветерана искусства Ашера Б. Дюрана. Он посылал свои портреты на самую первую выставку нашей Академии дизайна в 1826 году, путешествовал по Европе вместе с Морзе, а впоследствии, в 1844 году, получил золотую палитру за лучший портрет, выставленный в Коннектикуте; и на протяжении своей долгой жизни он написал портреты многих известных мужчин и женщин. Он и его брат, Симеон С. Джослин, бывший едва ли не единственным человеком, проголосовавшим против большинства на том памятном собрании, которое запретило создание учебного заведения для цветной молодежи в Нью-Хейвене, долго и преданно трудились вместе с Льюисом и Артуром Таппанами, дабы сделать нашу национальную гордость — свободу для всех — реальностью.

По мере того как страх улетучивался, а знания крепли, африканцы делились интересными сведениями о своей жизни на родине. Тогообразное одеяние, принятое у них, шириной от трех до четырех футов и длиной от шести до девяти футов, мало чем отличалось у мужчин и женщин, за исключением манеры ношения. Его перебрасывали через левое плечо, оставляя правое плечо и руку обнаженными. Их вожди имели «очень, очень много одежды»; и это, вместе с именем одного из вождей, «Как-бени» (что означает «ленивый»), дает нам представление об их понимании королевской роскоши. Им была присуща дикарская любовь к украшениям, они любили нити из бусин и ракушек вокруг запястий и лодыжек.

По их рассказам, брачные переговоры у них велись просто и прямо, без глупой сентиментальности. Мужчина подносил женщине дар; если дар принимался, брак считался заключенным. Один из мужчин, Уга-хо-ни, отдал за жену «двадцать одеяний и шаль». Другой, Ба-у, заплатил «десять одеяний, одну козу, одно ружье и много циновок», причем он остался в долгу перед матерью за изготовление этой одежды. Могло показаться, что бремя приданого лежало не на той стороне дома.

В Менди у них была своего рода фетишистская религия, выражавшаяся в почитании определенных природных объектов, таких как хлопковое дерево или гора, «потому что в них обитал дух»; однако эти люди могли лишь скудно рассказать о церемониях своей веры по той причине, что они были слишком молоды, дабы принимать в них участие, поскольку лишь старики считались достойными этого. Неужели мы единственные люди, которые не уважают возраст? Они питали отвращение к людоедству, за редким исключением были правдивы и готовы были покарать любого вора из своего числа.

Пока юристы и дипломаты обсуждали правовые сложности, а добрые люди пытались обучить узников Евангелию мира, газеты и шоумены собирали свой урожай «сенсаций». Подлинный сюжет этой истории разыгрывался во всех возможных вариациях: Руис и Монтес, как и Чинкэ с Грабо, представали попеременно то жертвами, то мучениками. Восковые фигуры чернокожих лепились с натуры и возились по всей стране, а для изображения «бунта» были написаны огромные картины. Одна из них называлась «Смерть капитана Феррера, капитана „Амистада“, июль 1839 года». К гравюре, скопированной с нее, прилагалось следующее пояснение:

«Дон Хосе Руис и Дон Педро Монтес с острова Куба, купив в Гаване пятьдесят три раба, недавно привезенных из Африки, посадили их на борт шхуны „Амистад“, под командованием капитана Феррера, дабы переправить их в Принсипи, другой порт на острове Куба. Спустя примерно четыре дня после выхода из Гаваны африканские пленники на борту, дабы вернуть себе свободу и возвратиться в Африку, вооружились ножами для рубки тростника и поднялись против капитана и экипажа судна. Капитан Феррер и судовой кок были убиты. Двое членов экипажа спаслись бегством; Руис и Монтес были взяты в плен».

Сцена происходит на палубе. Капитан представлен умирающим от ран; Антонио — взбирающимся по вантам в диком испуге; Руис — пытающимся бежать. Для одного человека борьба окончена навсегда. Восемь негров во главе с Чинкэ неистово размахивают знаменитыми ножами для рубки тростника, при этом они блистают в желтых или зеленых одеждах, на которых нет и следа многомесячного пребывания в трюме. Эти ножи для тростника были длиной в два фута, прочные и широкие, и использовались для рубки сахарного тростника. В библиотеке Исторического общества Нью-Хейвена можно увидеть афишу, которая рекламировала то самое огромное полотно, возимое из города в город для публичного показа, что одновременно доказывало и подогревало волнение, охватившее общество. Имя устроителя на афише оторвано, но оставшийся текст гласит следующее:

«...с почтением объявляет гражданам ... и окрестностей, что открыл для выставки в ... великолепную картину, изображающую резню на борту шхуны „Амистад“!
Написано А. Хьюинсом, эсквайром, из Бостона. Сцена представляет восстание и борьбу африканцев, в которой капитан Феррер и кок лишились жизни, а Дон Педро Монтес, один из владельцев рабов, был опасно ранен. Это захватывающее событие с 26 главными персонажами точно запечатлено на 135 футах холста и поражает зрителя как живая реальность. Его верность оригиналу была подтверждена теми, кто принимал участие в этой ужасной трагедии. Сотни посетителей как в Нью-Хейвене, так и в Хартфорде, где видели африканцев, расточали самые безоговорочные похвалы достоинствам картины, а следующие выдержки из публичных газет этих городов дадут некоторое представление о том почтении, в каком она содержится.

„Из Нью-Хейвен Геральд“. Резня. — Эта картина, открытая ныне для выставки, включает в себя сцену на борту „Амистада“, когда черные восстали против команды, убили Капитана и Кока. Она имеет весьма внушительные размеры и включает в себя вид судна и каждого человека на борту, многие из которых являются портретами, особенно портреты Чинкэ и Грабо.

„Из Нью-Хейвен Палладиум“. — Это очень большая и прекрасно исполненная картина, и, без сомнения, представляет кровавую трагедию в точности так, как она разыгралась. Сходство многих черных будет легко узнано.

„Из Нью-Хейвен Регистер“. — Картина большая и хорошо исполненная, и мы не сомневаемся, что она дает хорошее представление о кровавой сцене на борту „Амистада“. Ступайте и посмотрите её.

„Из Н. И. Ревью“, Хартфорд. — Замысел весьма превосходен, и картина не может не удовлетворить каждого в своей правильности, судя по нашим собственным представлениям об оригинальной сцене, каковые мы черпаем из опубликованных описаний. Чинкэ представлен в момент покушения на жизнь Монтеса. Его сдерживает вмешательство других, и весь дух отчаяния и демонизма отражен на его выразительном лице»».

Но как бы ни взывала эта живописная и романтическая сторона дела к разнообразным симпатиям простых людей, серьезные правовые вопросы, заложенные в этой драме, требовали ответа; ибо жизни тридцати девяти человек зависели от решения судов. Существовало постоянное допущение, что все чернокожие люди являются рабами; и адвокат Гедни заявил, что суд обязан предполагать их таковыми, пока не будет доказано обратное. Похоже, на Кубе признавались различные виды или категории негров: во-первых, «бозали» (bozals), то есть недавно похищенные; во-вторых, «ладино» (ladinos), то есть те, кто являлся законными рабами до 1820 года. Судовой паспорт (passo) «Амистада» описывал пленников как «негров-ладино» — выражение, достойное Розамунды Винси, для которой «слова не были прямой уликой к фактам»; и перевод, который был предоставлен кем-то в Государственном департаменте, то ли по незнанию, то ли по умыслу, передавал эти слова как «здоровые негры» (sound negroes). Маленькие девочки были описаны как «здоровые девочки-негритянки». Вопросы, которые надлежало решить, заключались в том, были ли эти мужчины и дети законно «ладино» и, следовательно, согласно испанскому праву, подлежали ли они возврату как купленная собственность Руиса и Монтеса; будучи ли доказанными в качестве таковых рабов и, следовательно, виновными в «пиратстве и убийстве», должны ли они судиться нашими судами или судами Испании на Кубе; и, с другой стороны, должны ли они быть проданы для удовлетворения требований о вознаграждении за спасение имущества. От этих решений зависело все остальное; и каждая сторона мобилизовала все возможные правовые ресурсы для этого противостояния. Дабы еще более помочь в обмане касательно «здоровых негров», испанские имена были без разбора присвоены африканцам, маленькие девочки перечислялись как Джоанна, Фрэнсис и т. д., а мужчины — под такими именами как Джозеф и т. д. Кальдерон, испанский посланник, настаивал от имени Испании, чтобы груз «Амистада», рабы и всё прочее, был немедленно передан ему без каких-либо выплат за спасение имущества. Причина, которую он привел в обоснование такого требования, была поразительной: он опасался, что если негры не будут переданы испанским властям для наказания, «это поставит под угрозу внутреннее спокойствие острова Куба»!

Однако Руис и Монтес, действуя через Кальдерона и его преемника, кавалера де Аргаиса, за спиной которого, в свою очередь, стояло испанское правительство, утверждали, что их права зиждутся на договоре 1795 года; при этом они, очевидно, упускали из виду тот факт, что к тому времени работорговля уже была запрещена законами самой Испании, и что она получила от Англии 400 000 фунтов стерлингов за искоренение этого промысла в своих колониях. Разумеется, этот преступный трафик было не так-то просто остановить; газеты того времени мимоходом приводят множество тому доказательств. К примеру, в тогдашних новостях можно встретить упоминание о невольничьем судне, которое занималось этим промыслом в течение двадцати лет, совершив четырнадцать успешных рейсов. Лишь однажды оно потерпело неудачу; причем нам наивно сообщают, будто «набег туземного племени разорил ту факторию», и потому работорговцы не смогли привезти негров в тот раз. Во все те годы испанскому правительству тайно выплачивалось под видом «добровольных пожертвований» по пятнадцать долларов за каждого ввезенного раба; а число таких контрабандных невольников порой достигало двадцати или двадцати пяти тысяч в год.

Но эти противоречия казались почти пустяковыми по сравнению с раздутыми предрассудками, поднявшимися на пути правосудия. Для простого человеческого взгляда положение чужестранцев казалось почти безнадежным. В высших эшелонах судебной и исполнительной ветвей власти каждый голос казался враждебным, и всякая сила была настроена на активное противодействие. Окружной прокурор Коннектикута, извещая господина Форсайта, нашего государственного секретаря, о том, что процесс по делу об убийстве в наших судах неизбежно провалится, поспешил осведомиться, нельзя ли отправить пленников испанским властям «еще до того, как соберется суд». Генеральный прокурор Соединенных Штатов, господин Гранди, выказывал явное противодействие любым предложениям по улучшению участи негров как в этой, так и в любой другой стране, и был настолько ярым противником отмены института рабства, что открыто одобрял линчевание тех, кто выступал за эту меру. Поэтому не было ничего удивительного в том, что он «не усматривал никакого правового принципа», который оправдал бы проведение расследования с целью установления фактов, изложенных в судовом патенте, разрешавшем переход судна из одного испанского порта в другой, дабы выяснить, являлись ли эти люди рабами или нет. Президент, господин Ван Бюрен, до такой степени позабыл об ограничениях и этикете своей власти, что выказал готовность уступить притязаниям де Аргаиса и взять на себя личную ответственность за отправку американского военного судна, дабы вернуть негров на Кубу для такого «наказания», какое кубинцы сочтут нужным им определить. Он зашел так далеко, что отправил Гедни и Мида на Кубу для дачи показаний против Чинкэ; а господин Гранди публично заявил, что Президент вполне может издать указ, предписывающий маршалу передать судно и груз тем лицам, которых укажет испанский посланник! С тех пор мы научились меньше бояться испанского гнева. Господин Форсайт распорядился, чтобы пленников «поспешно доставили на борт шхуны „Грампус“ (судно исполнительной власти, которое в течение нескольких дней удерживали на внешнем рейде гавани Нью-Хейвена), как только будет вынесено решение в пользу Руиса и Монтеса, дабы не оставить им времени для подачи апелляции»!

Но посреди всего этого ожесточения и волнения адвокаты чернокожих начали и продолжали свою работу с неослабевающим усердием и упорством, которые были поистине героическими. Господин Льюис Таппан отдавал делу «целые дни изнурительного труда», невзирая на требования крупных коммерческих кругов; а о губернаторе Болдуине было сказано что если бы не неутомимое рвение, с коим он применил все свои выдающиеся юридические дарования в этом деле, оно было бы безвозвратно проиграно.

Сценой для этого процесса стал Нью-Хейвен; разбирательство началось двадцать третьего января 1840 года в Окружном суде Соединенных Штатов — единственном судебном органе, правомочном рассматривать морские дела и споры о спасении имущества. По мере того как дни складывались в недели, общественное напряжение становилось неистовым. Толпы людей терпеливо просиживали часами в зале заседаний, лишь бы занять места. В гавани тем временем покачивался на волнах «Грампус», готовый, как знали все посвященные, спешно умыкнуть обвиняемых в случае их оправдания, дабы не допустить апелляции. Коварство порождало коварство, и в тех же самых водах скрывалось другое, тихое судно [нанятое аболиционистами], готовое сорвать этот правительственный план путем силового перехвата и спасения узников.

Судебный вердикт нанес жестокий удар по администрации Президента. Ибо решение, вынесенное судьей Джадсоном — тем самым гонителем Пруденс Крэндалл, отнюдь не бывшим другом чернокожего человека, — гласило следующее: офицеры брига «Вашингтон» имеют право на вознаграждение за спасение судна и сопутствующих товаров, но не за негров, поскольку те, даже будь они рабами, не имели никакой ценности в Коннектикуте; капитан Грин и прочие «охотники» с берега не совершили ничего, за что могли бы требовать компенсацию; кубинец Антонио признан рожденным в рабстве и подлежит возврату на Кубу; остальные же узники признаны свободнорожденными людьми, коих преступно похитили ради обращения в рабство, а потому, согласно законам самой Испании, они являются свободными и должны быть переданы Президенту Соединенных Штатов, дабы тот отправил их обратно в Африку на основании статута 1819 года, применимого к рабам, нелегально ввезенным в нашу страну в нарушение акта Конгресса 1808 года, запрещающего работорговлю. Полный текст этого решения занял две страницы газеты «New Haven Palladium» от тринадцатого января 1840 года. Редактор пишет об «отовсюду раздающихся золотых отзывах», кои заслужил господин Болдуин «благодаря мастерству, таланту и красноречию, явленным им при ведении этого дела».

Ликование на время воцарилось среди Чинкэ и его друзей; однако радость их была недолгой. Ибо правительство, действуя через Государственного секретаря, приказало окружному прокурору подать апелляцию в Окружной апелляционный суд; а когда тот подтвердил решение нижестоящей инстанции, администрация обжаловала его в Верховном суде Соединенных Штатов.

Официальная переписка между лицами, заинтересованными в деле «Амистада», полна поразительных по своей суровости, патетике и логике пассажей. Государственный секретарь господин Форсайт в письме к кавалеру де Аргаису использовал такие слова: «Все действия в данном деле со стороны как исполнительной, так и судебной ветвей власти зиждились на допущении, что эти лица (Руис и Монтес) являлись единственной пострадавшей стороной, и их притязания на выдачу собственности были основаны на фактах и справедливости». Упомянутый выше приказ Президента Мартина Ван Бюрена гласил: «Маршалу Соединенных Штатов по округу Коннектикут надлежит передать лейтенанту Джону С. Пейну из военно-морских сил США и оказать содействие в доставке на борт находящейся под его командованием шхуны „Грампус“ всех негров, ранее принадлежавших к испанской шхуне „Амистад“ и находящихся под его стражей в рамках процесса, ныне находящегося на рассмотрении...». В официальном печатном органе администрации появилась статья с особой рекомендацией от редактора, выражавшая эти взгляды с еще большей ясностью: «Истина заключается в том, что право собственности на человека существовало во все века мира и вытекает из естественного состояния человека, каковым является война. Когда Бог сотворил первую семью и отдал им земные поля в удел, один из их числа, повинуясь импульсу и страсти, заложенным в человеческое сердце, восстал и убил своего брата. Эта всеобщая природа человека лишь видоизменяется цивилизацией и законом. Война, завоевание и сила породили  рабство, и это есть государственная необходимость и внутренний закон самосохранения, который всегда будет увековечивать и защищать его».

С другой стороны, господин Стейплс и господин Седжвик направили господину Ван Бюрену протестное письмо, в котором заявили: «Мы, с великим уважением, настаиваем на том, что покупатели африканцев, нелегально ввезенных во владения страны, которая запретила работорговлю, и совершающие покупку со знанием этого факта, не могут приобрести никаких прав. Мы переносим этот вопрос в плоскость испанского права и утверждаем, что Руис и Монтес не имеют по этому закону никаких прав на этих африканцев».

И сами бедные пленники применили к этому делу логику природы. Они, очевидно, обсуждали между собой действие цивилизованных законов, какими они им виделись, и решили использовать таланты Ка-ле — одного из самых способных среди них в изучении английского языка, дабы написать письмо и отправить его экс-президенту Джону Квинси Адамсу, одному из их адвокатов, перед великим судебным процессом, решавшим их судьбу в Верховном суде. Это письмо было написано без какой-либо помощи со стороны англоговорящих людей:
«Нью-Хейвен, 4 января 1841 г.

Дорогой друг господин Адамс! Я хочу написать вам письмо, потому что вы любите людей менди и говорите с большим судом. Мы хотим сказать вам одну вещь. Хосе Руис говорит, что мы родились в Гаване; он лжет. Мы пробыли в Гаване 10 дней и 10 ночей, больше не оставались. Мы все родились в Менди — мы не понимаем испанского языка. Люди менди находятся в Америке 17 лун. Мы говорим на американском языке немного, не очень хорошо; мы пишем каждый день, мы пишем много писем, мы читаем почти всё время, мы прочитали всего Матфея, и Марка, и Луку, и Иоанна, и множество других книг. Мы очень любим книги. Мы хотим, чтобы вы спросили Суд, что мы сделали плохого. За что американцы держат нас в тюрьме? Некоторые люди говорят, что люди менди сумасшедшие, люди менди болваны, потому что мы не говорим на американском языке. Американцы не говорят на языке менди, американцы болваны? Они говорят плохие вещи о людях менди, а мы не понимаем. Некоторые люди говорят, что люди менди очень счастливы, потому что они смеются и у них много еды. Господин Пендлтон [тюремщик] приходит, и люди менди все выглядят печальными, потому что они думают о земле менди и друзей мы не видим сейчас. Господин Пендлтон говорит, что люди менди сердиты, что белые люди боятся людей менди. Люди менди не выглядят печальными опять, вот почему мы смеемся. Но люди менди чувствуют печаль; о, мы не можем сказать, как печально. Некоторые люди говорят, у людей менди нет душ. Почему мы чувствуем печаль, если у нас нет душ? Мы хотим быть свободными очень сильно.
Дорогой друг господин Адамс, у вас есть дети, у вас есть друзья, вы любите их, вы будете чувствовать большую печаль, если люди менди придут и унесут их всех в Африку. Мы чувствуем себя плохо из-за наших друзей, и наши друзья все чувствуют себя плохо из-за нас. Американцы не берут нас на корабль. Мы на берегу, и американцы говорят нам, что невольничий корабль поймает нас. Они говорят, что делают нас свободными. Если они делают нас свободными, они говорят правду; если они не делают нас свободными, они говорят ложь. Если Америка даст нам свободу, мы рады; если они не дадут нам свободу, мы грустим — мы грустим из-за людей менди немного, мы грустим из-за Америки очень сильно, потому что Бог наказывает лжецов. Мы хотим, чтобы вы сказали суду, что люди менди не хотят возвращаться в Гавану, мы не хотим быть убитыми. Дорогой друг, мы хотим, чтобы вы знали, что мы чувствуем. Люди менди думают, думают, думают. Никто не знает, что они думают; учитель, он знает, мы говорим ему немного. У людей менди есть души. Мы думаем, мы знаем, Бог накажет нас, если мы скажем ложь. Мы никогда не говорим ложь, мы говорим правду. Почему люди менди боятся? Потому что у них есть души. Кок сказал, он убьет, он съест людей менди; мы испугались, мы убили кока, затем капитан убил одного человека ножом и порезал людей менди сильно. Мы никогда не убивали капитана, он не убивал нас. Если суд спросит, кто привел корабль „Амистад“ в Америку? Мы привели сами. Сеси держал руль. Всё, что мы хотим — это сделать нас свободными.
Ваш друг,
КА-ЛЕ».

Требования Испании становились всё громче. Молодая королева Англии [Виктория] озвучила пророческую ноту в призыве к справедливости по отношению к пленникам, и всё это затянувшееся волнение достигло крайнего накала. Возникла необходимость во всех юридических знаниях и проницательности, какие только можно было привлечь к делу. Господин Болдуин удвоил свои усилия. Джон Квинси Адамс, «старец красноречивый», который вызвался помочь делу, безраздельно отдал себя процессу со всем богатством своих знаний, своих способностей и своего опыта. Его дневник, в котором более чем у любого другого американского государственного деятеля обнажены движения его души, показывает те сомнения и тревоги, что тяготили его дух, пока он перерывал библиотеки и готовил защиту для каждой уязвимой точки в деле своих избранных подзащитных. Одно промедление следовало за другим, и каждый день, выигранный неутомимым старцем, чья скромность уступала лишь его способностям, использовался для изучения этого великого дела «с глубокой душевной мукой и мучительным поиском средств сокрушить и разоблачить отвратительный заговор исполнительной и судебной власти правительства против жизней этих несчастных людей. Как преподнести факты? Как комментировать их со сдержанным характером, спокойно и умеренно, но твердо и ловко, дабы избежать принудительного молчания и уклониться от неминуемой опасности дать противнику преимущество в споре из-за чрезмерного пыла? Да не забуду я о своем долге!» (Дневник, том X, стр. 48–51).

Друзья и враги признавали, что накопленные за всю жизнь знания и опыт должны были воплотиться в этом последнем великом усилии поборника справедливости. Друзья лейтенанта Гедни умоляли, дабы его слабое здоровье послужило причиной для мягкого отношения со стороны язвительного Адамса; Ки, энтузиаст, подаривший нам наш «Знамя, усыпанное звездами» [национальный гимн США], почти потерял надежду, и каждый мыслящий человек замер в трепете перед судьбоносным решением, которое вскоре должно было быть принято. Наконец настал этот важнейший день, 20 февраля 1841 года, и процесс в Верховном суде в Вашингтоне начался. Господин Адамс, не умевший малодушно вилять ни перед другом, ни перед врагом, разразился хлёсткой критикой, когда заговорил о господине Ван Бюрене как о человеке, «руководимом не каким-либо чувством справедливости, а симпатией к испанским рабовладельцам», и когда заявил, что приказ поместить негров на борт маленького «Грампуса» являлся «рабским подчинением американского Президента наглому диктату иностранного министра». Но он был не более язвителен, чем Фон Хольст, который со своей позиции исследователя другого поколения и другой нации утверждает, что администрация «напрягла свое влияние до предела в услужении рабовладельческой власти в деле, где лишь самая дерзкая софистика могла бы обнаружить тень какого-либо обязательства». Дни напролет аргументы продолжались с обеих сторон. Один из судей был призван пред высший трибунал из всех существующих прямо во время процесса [скончался], и со связанной с этим задержкой лишь 9 марта судья Стори огласил свое решение, а господин Адамс смог отправить господину Болдуину в Нью-Хейвен горящие строки:

«Пленники свободны. Ваша в великой спешке и великой радости, Д. К. АДАМС».

Великий судебный процесс был окончен; запутанное дело было отложено навсегда, и друзья свободы для цветной расы праздновали победу. Но что могли поделать бедные люди менди со своей с трудом завоеванной свободой? Могли ли они сами вернуть себя в Менди? Могли ли они хотя бы снова укомплектовать экипаж «Амистада», которым некогда завладели в осуществление своих прав, но который уже давно был продан ради покрытия расходов и вознаграждения владельцев? Могли ли они вернуть своих товарищей, которые погибли? Разумеется, они страстно желали вернуться домой; и вновь их друзья пришли им на помощь. По этому последнему решению суда они не подлежали передаче Президенту для отправки в Африку [как нелегальные рабы], но должны были немедленно стать хозяевами самим себе. Льюис Таппан тут же возобновил свои усилия в их интересах и самыми разными путями преуспел в сборе денег, достаточных для оплаты их обратного путешествия и для их содержания, пока они дожидались здесь подходящей возможности для отплытия; ибо следовало помнить, что регулярного морского сообщения между Нью-Йорком и Менди никогда не существовало. Господин Таппан возил нескольких из них с собой из города в город по Массачусетсу и Коннектикуту и находил аудитории, столь живо интересовавшиеся их успехами в чтении, письме по буквам и арифметике, что таким образом была собрана значительная сумма, увеличенная пожертвованиями друзей.

Ввиду сноса старой тюрьмы в Нью-Хейвене, в момент освобождения из-под стражи их перевели в Вествилл, а оттуда всех, кроме тех, кто остался в группе господина Таппана, перевезли в Фармингтон, штат Коннектикут, для ухода и обучения на то время, что оставалось до их отплытия. Фармингтон уже тогда был широко известен благодаря просвещенности, культуре и великодушной благотворительности своих граждан; и было весьма символично, что именно это селение, ставшее когда-то местом проведения одного из первых миссионерских собраний, избрали для продолжения этого миссионерского труда. На землях господина Остина Ф. Уильямса как раз построили большой новый амбар, и его спешно переоборудовали под штаб-квартиру для африканцев. Снабженный спальнями и классной комнатой, где их регулярно обучали учителя из Фармингтона и других мест, предлагавшие свои услуги безвозмездно, этот дом стал для мужчин уютным пристанищем. Пожертвования в виде еды и одежды поступали даже из далеких деревень; старожилы и поныне описывают целые вереницы груженых повозок, которые отправлялись к людям менди.

Название «Чинкэ-Парк», которое господин Уильямс впоследствии присвоил своему поместью, свидетельствовало о том глубоком впечатлении, которое африканский вождь производил на каждого, кто его видел. Он безоговорочно властвовал над своими товарищами; и хотя его пылкий, решительный нрав не всегда легко уступал возражениям, его первобытная энергия и способности вызывали уважение у всех. Трех маленьких девочек — Тей-ми, Мар-гру и Кийю — приютили три добрые семьи, и каждая из них успела полюбиться тем, кто взял её под защиту. О Тей-ми, самой младшей, но самой способной ученице, до сих пор рассказывают множество забавных историй. Как-то раз, в точности передав послание со словами «любви» от одной дамы к другой, она продемонстрировала свое понимание условных светских выражений, добавив от себя: «Но это всё пустяки!». Далекий дом в Африке, из которого похитители людей вырвали её, по-прежнему оставался дорог её детскому сердцу, и она часто говорила о сладких плодах и тенистых пальмах. В ночь перед их окончательным отъездом из Фармингтона случилось необычайное северное сияние. Страх охватил разум Тей-ми, и она жалобно простонала: «Я думаю, мы больше никогда не увидим землю менди!». Ей очень нравился Новый Завет, особенно строки: «Да не смущается сердце ваше». Она вступила в общество трезвости и уверяла, что по возвращении в Африку не пригубит ни капли пальмового сока, пока не убедится, что это не нарушит её клятву.

Мужчины соблюдали строго установленные часы для учебы и для возвращения в свой временный дом; в остальном же они могли свободно прогуливаться по селению — и, судя по всему, они искренне наслаждались гостеприимством домов, где успели завязать дружеские отношения. Их глаза подмечали всё вокруг, а ум был чрезвычайно деятелен. Им нравилось подолгу рассматривать любые предметы домашнего обихода, особенно те, что требовали механической изобретательности. В доме, где жила Тей-ми, стояли французские каминные часы с изящными алебастровыми колонками в греческом стиле, золоченым циферблатом и стеклянным футляром, бывшие в ту пору на пике моды; они завораживали мужчин нескончаемым очарованием. Казалось, им пришлась по душе жизнь в мирном старинном колониальном городке с его лесистыми холмами и извилистой рекой. Эта река, увы, заявила свои печальные права на их маленькое общество: когда один из них, искусный пловец, бросился в воду на поиски тела утонувшего юного Чемберлена, он запутался в водосбросе плотины и погиб сам.


Месяцы, посвященные изучению азбуки цивилизации, пролетели незаметно; и вот пришло время прощания. Открылась редкая возможность: было найдено судно, державшее курс на Сьерра-Леоне, и места на нем были благополучно выкуплены. Им предстояло отправиться на лодке по каналу в Нью-Хейвен, оттуда — в Нью-Йорк, и затем к берегам Менди. Прощальное собрание состоялось в старой церкви Фармингтона, воспоминания о котором до сих пор живы в памяти тех, кто на нем присутствовал. Прямо перед этим величественную старинную кафедру с её звуковым навесом и резными виноградными лозами убрали, а вместо нее соорудили широкий помост, на котором хватило места для всех африканцев. Торжественность собрания подчеркивало присутствие видных религиозных лидеров региона, среди которых были благочестивый пастор, преподобный доктор Ноа Портер, и преподобный доктор Джоэл Хоус из Хартфорда; последний стоял рядом с одним из африканцев, пока тот читал на английском языке сто двадцать третий псалом: «Если бы не Господь был с нами...». Никогда еще слова Давида не казались более пророческими, нежели тогда, когда их произносил сын Африки.

И когда поднялся Чинкэ, тишина воцарилась над множеством людей, запрудивших просторную старую церковь. Никогда еще его величественная фигура и говорящее лицо не вызывали большего энтузиазма, никогда его зычный голос не звучал с более впечатляющими вибрациями. Он поведал историю об их мирной жизни в Менди, о засаде предателей, о долгих кошмарах океанского пути, о тайной переправке в Гаване, о суровой радости освобождения на «Амистаде», о разочаровании от обмана на Лонг-Айленде, о повторном пленении и отчаянной, безумной попытке еще раз вырваться на волю. В течение часа или более он держал своих слушателей в оцепенении — потрясенных его страданиями, воодушевленных его надеждами, затаивших дыхание от пережитого им напряжения. Глаза блестели, сердца бились чаще, и волна сочувствия буквально захлестнула аудиторию — при этом он не произнес ни единого слова по-английски. Автор этих строк часто слышал от тех, кто слушал Чинкэ в ту ночь, описания того неизгладимого впечатления, которое произвел этот удивительный дар первобытного ораторского искусства. Переводчик был под рукой, дабы истолковать сказанное; однако такова была сила страстных интонаций, жестов и мимики Чинкэ, что в любых объяснениях почти не было нужды. Разум говорил с разумом иными словами, нежели слова языка.

Серия этих необычайных событий, завершившихся столь счастливым образом, не осталась без влияния на пробудившийся в ту пору интерес к зарубежным миссиям. Вскоре после решения Верховного суда по делу «Амистада» первая общественная попытка направить Евангелие в Африку была предпринята преподобным Джеймсом В. С. Пеннингтоном, цветным пастором Первой цветной конгрегационалистской церкви в Хартфорде. Он созвал собрание в собственной церкви 5 мая 1841 года с целью обсуждения возможности такого начинания. Был проявлен глубокий интерес, и комитету поручили созвать общее собрание друзей миссий, которое и встретилось в Хартфорде 18 августа 1841 года для рассмотрения вопроса об особой миссии в Африке. Считается, что это положило начало объединенному миссионерскому труду на Черном континенте. В данном конкретном случае миссия Менди была основана и велась Комитетом Амистада, который в 1846 году объединился с более поздними организациями и превратился в Американскую миссионерскую ассоциацию. Преподобный Уильям Рэймонд со своей супругой и преподобный Джеймс Стил вызвались отправиться на это новое поприще; и именно под их началом община менди должна была совершить плавание к Сьерра-Леоне. Джеймс Кови, переводчик, отправился в путь вместе с ними. Из пяти наставников двое были цветными людьми — господин Генри Р. Уилсон и его супруга, члены церкви преподобного господина Пеннингтона в Хартфорде. Господин Уилсон родился на Барбадосе в рабстве, а его супруга родилась и выросла в Кентербери, штат Коннектикут. Епископ Браунелл и другие дали письменные свидетельства её доброго нрава. Их содержание взяло на себя Униатское миссионерское общество, недавно основанное в Хартфорде. Преподобный Джеймс Стил приходился братом доктору Джону Стилу, врачу-миссионеру в Мадуре, Ост-Индия. Он взял с собой печатный станок и кассу со шрифтами. Преподобный Уильям Рэймонд был выпускником Амхерстского колледжа, впоследствии Оберлинского, и являлся учителем для людей менди в Фармингтоне. Все эти мужчины были обучены различным полезным ремеслам, таким как печатное дело, плотницкое мастерство, портняжное дело и т. д. Самое последнее, окончательное прощание со всеми состоялось в Бродвейском Табернакле в воскресенье вечером, 21 ноября 1841 года, когда этим пионерам африканских миссий были даны напутствия, и Чинкэ в последний раз потряс американскую аудиторию.
Барк, который увёз их в Африку, назывался «Джентльмен», вместимостью в двести восемьдесят тонн. Он не вёз на своем борту ни рома, ни пороха. Все они были в избытке снабжены овощами с большого огорода в пятнадцать акров, который они сами возделывали в Фармингтоне, и в остальном были прекрасно обеспечены провизией. Их наделили книгами, одеждой для них самих и их семей, сельскохозяйственными орудиями, отборным и обширным разнообразием семян, а также рекомендательными письмами к британскому командованию и властям. Нанятый для этой цели пароход взял «Джентльмен» на буксир, и барк стоял на якоре у Статен-Айленда до утра субботы, 27 ноября, когда на рассвете, при сильном ветре, он вышел в открытое море.
Вскоре бескрайняя Атлантика легла между этими темнокожими людьми и Америкой их друзей и врагов; но ни волны, ни годы не могли стереть жгучие воспоминания о том странном эпизоде в их жизнях, воспоминания о невольничьих кораблях, о залах судебных заседаний, о христианских друзьях, о слушающих толпах. Для своих соплеменников, которые видели, как их похитили два года назад, они, должно быть, казались людьми, воистину вернувшимися из могилы. Для миссионерского дела было благом то, что остались эти впечатления неутомимой, восторженной доброты, дабы уравновесить память о былых обидах, нанесенных так называемыми христианами в этом западном мире.
Чинкэ поначалу вернулся к своей первобытной жизни; но через некоторое время влияние его христианских учителей из Коннектикута заявило о себе, и последние годы своей жизни он провел в качестве переводчика на миссионерской станции. Там он и умер около 1879 года, и молитвы над его могилой читал преподобный Альберт Президент Миллер, выпускник Университета Фиска, бывший впоследствии пастором Конгрегационалистской церкви на Темпл-стрит в Нью-Хейвене, а ныне находящийся в Вашингтоне, округ Колумбия. Так каждое поколение пожинает плоды от посева предыдущего.
Маленькая Мар-гру также прожила долгие годы полезной жизни в качестве миссионерки среди своего собственного народа; и один из её африканских учеников, в странном водовороте времени, стал в конце концов матерью студента Теологической школы Йельского университета, проявившего изрядную долю способностей.
Время от времени испанское правительство требовало, чтобы Соединенные Штаты возместили Руису и Монтесу их убытки. Но решение Верховного суда было окончательным. Работа губернатора Болдуина была сделана слишком хорошо, чтобы её можно было перечеркнуть. Его неустанные и искусные усилия более чем какая-либо иная причина привели к этому результату; он, более чем кто-либо другой, мог чувствовать, что благодаря его строгой справедливости дело было сделано.
Долгое, томительное напряжение сменявших друг друга судебных процессов, растянувшееся на восемнадцать месяцев, будоражило общественность, а ожесточение партийных чувств обостряло эту борьбу, так что на протяжении многих лет она волновала нацию. Но то поколение ушло; жгучие вопросы, которые были зажжены дрейфующей испанской шхуной, были перенесены из залов заседаний Коннектикута и Вашингтона, дабы разгореться перед всем миром на полях сражений. Остался лишь пепел; лишь немногие люди сегодня могут сказать даже то, чем был «Амистад». Но тот великий юридический спор стал подобен «водоразделу», который отделяет притоки Атлантики от притоков Тихого океана. Непреклонное решение судей Коннектикута, вопреки грозной официальной власти, вопреки, порой, личным предпочтениям, утвердившее, что права человеческих существ должны быть обеспечены за каждым человеком, ступившим на нашу почву — решение, ратифицированное нашим Верховным судом, послужило вдохновением для слабой партии реформаторов в годы споров и привело к очищению нашей национальной чести через торжественную жертву Гражданской войны.