Если человека не будет, то больше

 не будет и войн?

Друзья!
Из Сети
"До сих пор искусственный интеллект умел делать, хоть и непревзойдённо, но только что-то
одно. К примеру, мог обыграть кого угодно в сложнейшей игре го, но больше ничего в этой
жизни он не мог. И чтобы, к примеру, научить его играть в шахматы, нужно заставить его
начисто забыть, что такое го.
Меж тем Gato может одновременно решать, как заявлено, 604 задачи. Он умеет говорить и
писать, видеть и распознавать предметы, управлять роборукой. Грубо говоря, его можно
попросить и сыграть с тобой в какую-нибудь компьютерную игру, и сложить дом из кирпичей.
То есть это уже ближе к тому, на что способен любой обыкновенный человек.
Научить искусственный интеллект всему, что делает человек, — ближайшая цель
разработчиков по всему миру. Цель эта обозначена аббревиатурой AGI — Artificial General
Intelligence, "искусственный общий интеллект". А финальный пункт назначения — ASI, Artificial
Super Intelligence. Это значит, что искусственный интеллект cможет делать всё как человек,
только гораздо, гораздо лучше. Хотя, конечно, насчёт "лучше" — это как посмотреть.
Любопытно, что один из разработчиков Gato прокомментировал презентацию словами:
"Game over!"
По состоянию на 2020 год в мире насчитали больше 70 попыток создать AGI. И в мировом
экспертном сообществе есть мнение, что уж к 2075 году мы до него дойдём с 90-процентной
вероятностью. И имеется — тоже, надо сказать, не нулевая — вероятность того, что это
случится и намного раньше. А пройдут ещё какие-нибудь 30 лет, и мы получим уже
искусственный суперинтеллект. И это означает, что наши внуки-правнуки могут оказаться в
мире, где некий разумный робот осознаёт себя, оценивает происходящее вокруг, выносит
суждения и приходит к каким-то своим выводам.
До чего может додуматься ИИ
Так вот, по мнению американского историка и философа Эмиля Торреса, выводы эти могут
оказаться весьма неутешительными. Он считает, что вовсе не обязательно специально
программировать ИИ на уничтожение человечества для того, чтобы он задался такой целью.
Истребление людей может просто оказаться способом решения какой-то другой
поставленной ему задачи.
Кстати, лет двадцать назад о таком развитии событий предупреждал и известный шведский
исследователь ИИ, профессор Оксфордского университета Ник Бострём.
— Мы говорим ему (искусственному интеллекту. — Прим. Лайфа) решить некую
математическую задачу, и он подчиняется, превращая всё вещество в Солнечной системе в
огромное вычислительное устройство, попутно убивая человека, который задал этот вопрос,
— предполагает он.
Доктор Торрес со своей стороны предлагает такой вариант: ИИ программируется на
прекращение всех войн на Земле. Тогда искусственный разум может рассудить, что
уничтожение всего оружия на планете — лишь временное решение, а вернейший способ
выполнить задачу — ликвидировать людей как таковых.
— Что, если мы запрограммируем ASI для установления мира во всём мире — и он взломает
правительственные системы для запуска всего ядерного оружия на планете, рассуждая, что
если человека не будет, то больше не будет и войн? — вопрошает мыслитель на страницах
Washington Post.
Здесь, конечно, возникает философский вопрос о том, как можно из пацифистских
соображений развязать мировую ядерную войну, но сложно сказать, найдёт ли машина в
этом противоречие.
Более того, по мнению американского мыслителя, у искусственного суперинтеллекта вполне
может обнаружиться некий собственный вариант инстинкта самосохранения: он может
логически рассудить, что для выполнения своей программы должен продолжать
функционировать, а значит, — защищаться от возможных атак.
Пожалуй, с таким же успехом можно представить, как искусственный разум "сходит с ума" и
уничтожает людей после получения от них противоречивых указаний. Допустим, примерно
так, как в истории с разумным кораблём из "Космической Одиссеи" Артура Кларка. Что там
произошло: на Земле бортовой суперкомпьютер HAL известили, что на его корабле к системе
Юпитера полетят двое астронавтов, но они на самом деле нужны, только чтобы добраться до
места назначения, а самое главное задание миссии будут выполнять другие люди, которые до
самого прибытия будут лежать на борту в гибернации. Но тем двоим ничего этого не сказали,
они уверены, что именно им выпала честь открыть внеземную жизнь. Для компьютера это
означало дисбаланс между необходимостью действовать в интересах одних и других людей.
По сути выходит, что HAL осознаёт свою замешанность в обмане и чуть ли не испытывает
муки совести.
Как результат, у компьютера случается психоз, он отключает спящих в гибернации от
жизнеобеспечения и заодно губит обманутых астронавтов, лишь один из них остаётся жив и
вынужден физически разобрать электронный мозг корабля. В таком случае получается, что
экзистенциальная угроза для человечества исходит не от роботов, а от подлости самих
людей".https://life.ru/
...Други!
Именно-  такой дикой врождённой подлости двуногих,убивающих себе подобных из-за ненависти, алчности, властолюбия.
В.Н.

*************
1.Почему август считается самым страшным
месяцем в истории России
Август. Последний месяц лета, пора сбора урожая и последних отпусков. Но в
исторической памяти России он закрепился с мрачным, почти мистическим оттенком.
«Черный август» — не просто журналистский штамп, а устойчивый культурный феномен,
набор трагических вех, которые с пугающей регулярностью отмечают календарь
новейшей и не только новейшей истории. Разбираемся, почему август стал для России
«самым страшным месяцем» и что стоит за этой репутацией.
Истоки проклятия: Великая война и большой сговор
Если искать точку отсчета, многие историки сходятся на августе 1914-го. 1 августа
Германия объявила войну Российской империи. Страна вступила в Первую мировую,
которая через революции и гражданскую войну привела к гибели империи и рождению
совершенно нового государства. Этот август стал началом конца для династии
Романовых и прежнего миропорядка.
Через 25 лет, 23 августа 1939 года, в Кремле был подписан печально известный пакт
Молотова-Риббентропа. Секретные протоколы к этому договору фактически
разграничивали сферы влияния в Восточной Европе, развязывая Гитлеру руки для
нападения на Польшу и предопределяя начало Второй мировой войны. Моральные и
политические последствия этого шага аукнулись СССР на десятилетия вперед.
Но было бы несправедливо видеть в августе лишь череду поражений и трагедий. 23
августа 1943 года завершилась Курская битва — одно из самых кровопролитных сражений
Великой Отечественной. Советские войска одержали победу, завершив коренной
перелом в войне. Это событие — напоминание о том, что август — это еще и месяц
великого мужества и силы, которая куется в горниле страшных испытаний.
«Красный август» 1991-го: агония https://weekend.rambler.ru/империи
Однако свой зловещий ореол в массовом сознании «черный август» обрел в 1990-е. 19
августа 1991 года группа высшего партийного и военного руководства СССР, недовольная
реформами Горбачева, создала ГКЧП и попыталась захватить власть. В Москву были
введены танки. Три дня, с 19 по 21 августа, страна замерла в тревоге.
Путч провалился, но его последствия оказались
катастрофическими для СССР. Он стал катализатором распада Советского Союза.
«Неудавшийся переворот показал, что советская власть прогнила до самого сердца», —
отмечала в своем анализе западная журналистка. Это был не просто политический
кризис, а предсмертная конвульсия сверхдержавы, после которой она уже не могла
существовать в прежнем виде.
Экономический коллапс и новые войны
Ровно через семь лет, 17 августа 1998 года, Россия объявила дефолт по своим долговым
обязательствам. Правительство заморозило выплаты по государственным
краткосрочным облигациям. Рубль, который в начале августа стоил около 6 рублей за
доллар, к концу года обесценился в три-четыре раза. Банки рухнули, вклады
обесценились, а экономика была парализована. Этот удар по только что родившейся
рыночной экономике травмировал общество и породил глубокое недоверие к власти.
Через год, 31 августа 1999 года, в подземном торговом центре «Охотный ряд» на
Манежной площади прогремел взрыв. Началась серия терактов, которая продолжилась в
сентябре взрывами жилых домов в Москве, Волгодонске и Буйнакске, унесшими около 300
жизней. Эта трагедия, по мнению многих аналитиков, стала поводом для начала второй
чеченской кампании и ознаменовала начало новой политической эры.
Горечь воды и огня
Начало нового тысячелетия тоже не принесло августу покоя. 12 августа 2000 года в
Баренцевом море во время учений затонула атомная подводная лодка «Курск». Гибель 118
моряков потрясла всю страну. Трагедия, развернувшаяся на глазах у всего мира,
обнажила проблемы в армии и системе спасения на море. Этот август запомнился не
только горем, но и чувством всеобщей беспомощности.
24 августа 2004 года почти одновременно в небе над Тульской и Ростовской областями
взорвались два пассажирских самолета — Ту-134 и Ту-154, летевшие из Москвы. Жертвами
терактов стали 89 человек. А всего через два года, 22 августа 2006 года, произошла еще
одна авиакатастрофа: под Донецком разбился Ту-154, следовавший рейсом Анапа —
Санкт-Петербург, погибли 170 человек.
Горячий август 2008-го
К этому перечню можно добавить и август 2008-го, когда военный конфликт с Грузией на
несколько дней стал главной новостью мира. 8 августа грузинские войска вошли в
Цхинвал, что привело к ответной операции российских войск по принуждению к миру.
Пятидневная война унесла сотни жизней и кардинально изменила геополитическую
ситуацию в регионе.
Суеверие или закономерность?
Так почему же именно август? Историки и публицисты предлагают разные версии. Одна из
самых популярных — «курортная». Суть ее в том, что в советское время высшее
партийное руководство в августе уходило в отпуска, и именно в этот период, вдали от
кремлевских кабинетов, легче было плести интриги и договариваться о заговорах.
Другие исследователи ищут объяснение в статистике. В августе наступает пик летней
жары, которая может провоцировать аварии на транспорте и в энергетике, ухудшать
самочувствие людей и повышать уровень агрессии. В этом есть рациональное зерно:
неслучайно многие авиакатастрофы и пожары (например, торфяные в 2002 и 2010 годах,
когда Москву заволокло дымом) происходят в конце лета.
Однако, скорее всего, дело в самой природе исторической памяти. Мы склонны искать
закономерности в хаосе событий. Трагедии, произошедшие в августе в переломные
моменты истории, наложились друг на друга, создав мощный культурный нарратив. Как
заметила поэтесса Анна Ахматова, у которой август тоже был «всегда страшный месяц»,
эта репутация закрепилась в национальном сознании на десятилетия.
Заключения
Август в истории России — это не просто «проклятый месяц». Это лакмусовая бумажка,
которая проявляет самые темные и самые героические стороны нашей истории. Это
месяц великих потрясений, катастроф и войн, но также и месяц великих побед. Репутация
«черного августа» — это не мистическое проклятие, а суровая историческая данность, с
которой, как бы мы к этому ни относились, приходится считаться. Остается надеяться, что
будущие августы будут вписаны в историю России не траурными, а победными и мирными
датами.
https://weekend.rambler.ru/

**************
2.Какой блуд у русских крестьянок не считался
порочным

Современные представления о супружеской верности, за которые так цепляются ток-шоу
и соцсети, к реалиям русской крестьянской жизни имели весьма отдалённое отношение.
Нормы морали в деревне часто отступали перед суровой реальностью. То, что сегодня
назвали бы изменой и осудили, в прошлом могло считаться вынужденной
необходимостью, заслуживающей не порицания, а жалости. Крестьянская община, при
всей своей кажущейся консервативности, выработала свой, особый взгляд на то, что
считалось блудом.
Солдатки: верность до гроба? А если мужа нет три года?
Казалось бы, что может быть грешнее измены мужу, пока он на воинской службе? Однако
для русской деревни это был классический случай, когда блудом не пахло. И дело не в
распущенности, а в суровой необходимости.
Парня могли забрить в солдаты на 25 лет. Пока он тянул лямку в далёком гарнизоне или
воевал, его молодая жена оставалась одна. Без мужской помощи по хозяйству, без
защиты, без каких-либо вестей — жив ли он вообще. Крестьяне отлично понимали:
физиологические потребности — не просто каприз, а естественная нужда организма.
Женщина могла завести отношения на стороне, родить ребёнка — и её не осуждали.
Здесь включалась простая крестьянская логика: все претензии следовало предъявлять
не к ней, а к тому мужчине, который поспешил со свадьбой, зная, что его могут забрить в
солдаты. «Не успевшие насладиться "бабьим счастьем" вдовы при живых и мёртвых
мужьях» заслуживали не позорных кличек, а понимания и жалости односельчан.
Блуд от отчаяния: когда муж не муж
Ещё одна ситуация, в которой крестьянка не подвергалась порицанию, — так называемый
«блуд от отчаяния». Речь о тех случаях, когда муж оказывался неспособен выполнять
супружеский долг.
В крестьянском мире рождение детей было не просто вопросом счастья, а вопросом
выживания. Новая рабочая сила в поле, новые руки, которые помогут состарившимся
родителям. Если муж по физиологическим причинам не мог дать жене ребёнка, община
смотрела на это сквозь пальцы. Женщина искала утешения на стороне, и это
считалось блудом
Но самой мрачной и широко распространённой практикой, которая ни в коей мере не
считалась блудом, были отношения крепостных крестьянок с помещиками.
В эпоху крепостного права крестьянка, которую барин приглашал в свою спальню, не
воспринималась как блудница. И на то были две причины. Во-первых, она шла на этот шаг
не по своей воле, а по принуждению. Во-вторых, она не могла отказать — сопротивление
грозило суровым наказанием. Женщины становились жертвами безграничной власти
помещика.
Это явление было настолько массовым, что получило у историков и современников
собственное название — «барщина для женщины». Историк Василий Семевский
свидетельствовал: многие помещики, жившие за границей, специально наведывались в
свои вотчины, чтобы предаться распутной жизни. К приезду барина управляющий готовил
список молоденьких крестьянок.
В имениях, где помещик жил постоянно, существовал даже настоящий график посещения
крестьянками господской спальни. Как отмечал историк Борис Тарасов, это носило
систематический характер: каждую ночь в барскую опочивальню согласно «заведённой
очереди» отправлялась одна из крепостных.
Крестьяне с покорностью воспринимали такую измену, не видя в ней блуда. Аналогичную
реакцию вызывало и так называемое «неписаное право барина на проведение первой
брачной ночи» с любой невестой его имения. Помещик аргументировал это снятием с
девицы первородного греха — и новобрачную никто не смел назвать блудницей.
Языческое наследие: свобода до брака
Особое отношение к «блуду» уходит корнями в дохристианскую Русь. Тогда люди жили по
иным нравственным законам, где царил культ плодородия. Византийский историк
Маврикий Стратег, посетивший Русь в VI веке, отмечал, что для русских девушек было
нормой предаваться любовным утехам до вступления в брак.
Практиковались и массовые совокупления — яркий пример тому праздник Ивана Купалы.
После прыжков через костёр молодые люди разбредались по лесу, где беспорядочно
совокуплялись друг с другом. Сменить за несколько часов нескольких партнёров
считалось для девушек в такие моменты нормой. Историк Дмитрий Иловайский объяснял
это просто: целомудрие девушки тогда рассматривалось не как достоинство, а как
признак непривлекательности и неумелости.
Заключение
Крестьянская мораль в вопросах супружеской верности была куда сложнее и
прагматичнее, чем нам кажется сегодня. Она не была моралью церковных заповедей или
дворянских кодексов чести. Это была мораль выживания. Измена солдатки — не блуд, а
Судьба Анатолия Кузнецова: история
человека, который не смог молчатьестественная потребность и хозяйственная необходимость. Отношения с бесплодным
мужем — не блуд, а вопрос продолжения рода. Связь с помещиком — не блуд, а
принуждение, перед которым женщина бессильна.
Сельская община умела отличать грех от беды. И если в основе лежала не похоть, а
отчаяние, нужда или насилие — блудом это не считалось. В этом — суровая и циничная, но
по-своему справедливая мудрость русского крестьянства.
https://weekend.rambler.ru/
*******************
Материалы из Сети подготовил Вл.Назаров
Нефтеюганск
2 августа 2026 года.
****************
ПРИЛОЖЕНИЕ
Судьба Анатолия Кузнецова: история
человека, который не смог молчать

28 июля 1969 года в Лондоне произошло событие, которое в советских газетах
постарались замолчать, а на Западе оно прогремело как гром среди ясного
неба: советский писатель Анатолий Васильевич Кузнецов отказался
возвращаться в СССР и попросил у британского правительства убежища. Для
одних это стало актом отчаянной смелости, для других — предательством. Но за
этим шагом стояла не просто политическая драма, а трагедия человека,
который всю жизнь пытался говорить правду и всякий раз натыкался на глухую
стену цензуры, страха и идеологических запретов. История Кузнецова — это не
только биография писателя, но и зеркало эпохи, в которой слово становилось
оружием, а правда — преступлением.
Рождение. Жизнь под немцами
Анатолий Кузнецов родился 18 августа 1929 года в Киеве, в семье, где
переплетались судьбы целой эпохи. Его отец, Василий Герасимович, бывший
красноармеец, позже стал инженером и работал на Горьковском автозаводе.
Мать, Мария Фёдоровна, всю жизнь проработала учительницей младших
классов — именно она привила сыну любовь к слову и бережное отношение к
правде. В доме жили и бабушка с дедушкой; именно в этом семейном кругу,
среди разговоров и воспоминаний, формировалось мировоззрение будущего
писателя.
Детство Анатолия оборвалось в 1941 году, когда Киев оказался под оккупацией.
Толе было всего двенадцать, но он видел всё: расстрелы в Бабьем Яре,
мародёрство, голод, страх, который пропитал каждый дом. Он был не просто
свидетелем — он был участником этой трагедии. Не сдал своего друга-еврея
Шуру Крысана, когда нацисты требовали выдать скрывающихся евреев. Работал
в колбасном цехе, где из полудохлых лошадей делали еду для горожан. Чуть не
попал на принудительные работы в Германию — и чудом избежал этой участи.
Видел, как советские партизаны взорвали Крещатик и как под обломками гибли
люди. Пережил и абсурдную, почти сюрреалистическую сцену: пьяный солдат
вермахта ради шутки провёл над Толей автоматную очередь — вследствие
пережитого стресса писатель до конца жизни страдал от болей в области
сердца.
Все эти эпизоды позже стали не просто воспоминаниями, а документальными
свидетельствами в романе «Бабий Яр». Кузнецов не приукрашивал, не смягчал,
не пытался найти оправдание ни одной из сторон. Он писал так, как видел:
глазами мальчика, который не умеет лгать. И именно эта детская прямота,
лишённая идеологических фильтров, делала его текст невыносимо честным — и
потому столь опасным для любой власти.
В его воспоминаниях нет героического пафоса, нет попыток возвысить одних и
демонизировать других. Есть быт оккупации: очереди за хлебом, мародёрство,
принудительные работы, сцены расстрелов, быт коллаборационистов. И есть
постоянное ощущение иррациональной жестокости мира взрослых, которую
ребёнок не может осмыслить, но вынужден фиксировать. Именно эта
незамутнённость детского взгляда и делает «Бабий Яр» настолько
пронзительным: Кузнецов не интерпретирует — он показывает. А показывать
то, что власть предпочитает не замечать — значит бросать вызов сложившейся
системе.
Оттепель: между надеждой и разочарованием
После войны Кузнецов искал себя. Он учился в балетной студии при Киевском
театре оперы и балета, даже танцевал в мимансе — об этом позже напишет
рассказ «Артист миманса». Но тяга к слову оказалась сильнее. Он работал на
строительстве Каховской ГЭС, где заново вступил в комсомол — после того как в
юности, полный возмущения от лицемерия советской системы, сжёг свой
комсомольский билет. В 1955 году стал членом КПСС, а в 1960-м окончил
Литературный институт.
Во время учёбы работал бетонщиком на строительстве Иркутской ГЭС: этот
опыт лёг в основу первой повести «Продолжение легенды» (1957), которая была
переведена на многие языки и только в СССР переиздавалась пять раз. Это был
соцреализм, но не пустой и пафосный, а живой, с человеческими интонациями.
Кузнецов умел видеть в людях не винтики системы, а личностей со своими
страхами и надеждами. Именно эта способность и станет его проклятием и его
силой.
Однако за внешним успехом скрывалась внутренняя трещина. Кузнецов не был
наивным апологетом советской власти. Его опыт оккупации, его наблюдения за
тем, как система перемалывает людей, не позволяли ему искренне верить в
идеалы, которые он был вынужден прославлять. Он балансировал на грани: с
одной стороны, ему нужно было оставаться в системе, чтобы иметь
возможность писать и публиковаться; с другой — он не мог заставить себя
лгать. Эта двойственность пронизывала всё его творчество того периода: в
текстах проглядывали намёки на более глубокие, неудобные вопросы, которые
цензура старательно вымарывала.
И всё же в те годы у него ещё оставалась надежда, что «оттепель» действительно
принесёт перемены, что правда сможет пробиться сквозь идеологические
заслоны. Но чем больше он писал, тем яснее становилось: система не готова
слышать неудобные голоса. И Кузнецов, человек, который уже однажды
отказался предать друга, не мог заставить себя предать собственную память.
Тула: провинциальная тишина и внутренний бунт
С 1960 по 1969 год Кузнецов жил в Туле. Он занимал административные посты в
Союзе писателей, был заместителем секретаря партийной организации, но
провинциальная рутина тяготила его. Он мечтал о Москве, о настоящей
литературной жизни. В Туле он писал, но чувствовал себя чужим.
Быт был непростым: в магазинах почти ничего не было, и каждое утро
Кузнецов бегал на колхозный рынок, чтобы купить молоко для маленького сына
Алексея. По слухам, в его квартире собиралась тульская богема, а из
заграничных поездок он привозил то, что в СССР считалось недопустимым, —
например, эротические журналы. Говорили, что из своей квартиры писатель
сделал настоящий притон и сам любил наблюдать за обнажёнными девушками,
находившимися у него в гостях. Правда это или ложь — сейчас уже неизвестно,
но «воспитательные беседы» в обкоме были частью рутинной жизни Кузнецова.
Но именно в Туле он окончательно созрел как художник, готовый бросить
вызов системе. Провинциальная изоляция обостряла его чувство
несправедливости. Кузнецов видел, как идеология проникает в повседневность,
как она диктует не только то, о чём можно писать, но и как нужно жить. И чем
больше он пытался соответствовать, тем сильнее ощущал внутренний разрыв.
В Туле были написаны такие произведения, как повесть «У себя дома», рассказы
«Биение жизни», «Селенга», «Августовский день» и прочие, а также сценарий к
кинофильму с Василием Шукшиным в главной роли «Мы, двое мужчин».
«Бабий Яр»: битва за правду
В 1964–1965 годах Анатолий Кузнецов на основе своих воспоминаний создал
роман-документ (как он сам его назвал) «Бабий Яр» — историю жизни своей
семьи под нацистской оккупацией. Роман получился очень страшным и
тяжёлым, и вот почему.
Сам Кузнецов в детстве жил в Киеве неподалёку от Бабьего Яра и был прямым
свидетелем событий 1941–1943 годов. Он прямо заявляет: «Всё в этой книге —
правда», а за достоверность отвечает как живой свидетель. Осознание того, что
перед тобой не художественный вымысел, а реальные, документированные
факты, многократно усиливает шок. Рассказ ведётся от первого лица — глазами
подростка Толи Кузнецова. Это особенно мощно: детский взгляд не умеет
маскировать ужас, он фиксирует детали, которые взрослый мог бы
проигнорировать. Читатель видит катастрофу через незамутнённое сознание,
полное недоумения и попыток осмыслить иррациональную жестокость мира
взрослых.
Кроме того, у романа нет линейного сюжета. Текст похож на киноленту из
обрывков воспоминаний: очереди за хлебом, мародёрство, принудительные
работы, сцены расстрелов, быт коллаборационистов. Такая композиция не даёт
читателю «оторваться» — он постоянно возвращается к разным граням ужаса, и
это создаёт ощущение непрерывного давления. Кузнецов скрупулёзно собирал
факты, слухи, бытовые детали, использовал уличный жаргон, диалектизмы,
немецкие команды. Он сознательно применял почти репортажный,
бесстрастный тон при описании зверств, и именно эта беспристрастность
делает сцены ещё более шокирующими. Читатель как будто сам оказывается на
месте событий. Кроме того, Кузнецов исследует психологию тех, кто совершает
насилие, и тех, кто предаёт. Он описывает украинских полицаев, которые порой
проявляли даже большую жестокость, чем немецкие оккупанты, стремясь
выслужиться. Это обнажает страшную мысль: зло может принимать обыденные,
даже «рядовые» формы, и оно не всегда исходит только от «официальных»
врагов.
Вторая же часть книги посвящена попыткам советской власти стереть память о
трагедии. Кузнецов с горечью пишет, как Бабий Яр превратили в свалку, что в
итоге привело к Куренёвской трагедии 1961 года (селевой поток уничтожил
жилой район). Этот эпизод становится мощной метафорой: попытка физическ
засыпать яму с трупами породила новую катастрофу. А финальная часть
рассказывает о борьбе за памятник и официальном замалчивании еврейского
характера трагедии в советской историографии.
Фактически своим романом Анатолий Кузнецов ставит знак равенства между
СССР и Третьим рейхом. В произведении затрагиваются темы, запрещённые в
Советском Союзе: Голодомор в УССР 1933 года, когда люди, обезумев от голода,
ели других людей (зачастую — самых слабых членов своей семьи); уничтожение
книг и портретов лиц, объявленных «врагами народа» и расстрелянных
(упоминается уничтожение портрета расстрелянного в 1939 году П.
Постышева); разрушение центра Киева советскими партизанами и
замалчивание этого факта в советской истории. С другой стороны, автор
живописует сцены жестокости солдат нацистской Германии: подробнейшее
описание расстрела евреев в Бабьем Яру (детей, женщин, стариков) со слов
спасшейся Дины Проничевой; мародёрство нацистских солдат и офицеров (в
том числе избиения людей ради забавы) и бесчеловечные условия содержания
пленных в концлагере у Бабьего Яра (упоминаются эпизоды казни каждого
третьего узника перед строем с целью устрашения и «Матч смерти», когда
пленные советские футболисты были расстреляны за то, что посмели выиграть
футбольнуювстречу у немцев).
Авторскую редакцию романа Анатолий Кузнецов принёс в журнал «Юность»,
где работал с 1957 года и публиковал практически все свои произведения.
Рукопись вернули почти сразу — и началась война с цензурой. Кузнецов убрал
важные фрагменты из глав о Крещатике, взрыве Лавры, катастрофе 1961 года и
другие, представив официально смягчённый вариант, в котором смысл книги
был затушёван, но всё же угадывался.
Однако этого оказалось мало. Главный редактор «Юности» Борис Полевой с
редакционной группой сократили текст примерно на четверть. Целые главы (о
Голодоморе, сжигании портрета Постышева, высмеивании лживости
пионерского движения, знакомстве семьи Кузнецова с интеллигентной
женщиной, у которой большевики едва не расстреляли сына, проведя очередью
над головой, вследствие чего он сошёл с ума, и многие другие) вычёркивались
как недопустимые к печати. Вычищались все критические замечания о Сталине
(Кузнецов открытым текстом проклинал диктатора за людские страдания) и о
советской власти вообще (автор также открыто писал, что она принесла людям
больше страданий, чем счастья). В иных местах текст за Кузнецова переписывал
сам Полевой. В итоге из антитоталитарного произведения, критикующег
любые жестокие режимы, роман превратился в антифашистский, обличающий
только Третий рейх.
Как вспоминал сам Кузнецов, после прочтения изуродованного романа он
разревелся и бросился в редакцию с мольбами и угрозами не печатать
произведение в таком виде. Но поскольку цензурная версия была одобрена в
ЦК КПСС советским идеологом М. Сусловым, «серым кардиналом» власти, не
печатать книгу было нельзя. Роман «Бабий Яр» вышел в августовском,
сентябрьском и октябрьском номерах журнала «Юность» в 1966 году тиражом 2
миллиона экземпляров. О цензурной борьбе напоминала лишь маленькая
сноска «Журнальный вариант» в самом начале публикации. В итоге в некоторых
местах роман стал бессвязным: к примеру, ругань деда Толи Кузнецова
Семерика в адрес советской власти, когда он называет её порядки
«кракамедией», была вырезана, и в другом месте стало непонятно, о каких
«кракамедиях» дед говорит снова.
На Западе роман сразу стал популярным, начали поступать запросы на перевод
книги на иностранные языки. Но переводчики столкнулись с трудностями: они
не понимали многих моментов, когда вырезанные цензурой персонажи по
недосмотру попадались вновь на страницах журнала или, опять же по
недосмотру, вскользь упоминались события, под корень вырезанные
цензурными ножницами.
В связи с этим было принято решение выпустить «Бабий Яр» отдельной книгой
в издательстве «Молодая гвардия», ещё раз перекроив текст и вставив туда
около 30 страниц машинописи. Роман стал более цельным и понятным для
перевода, но всё же остался антифашистским, а не антитоталитарным. Вторая
редакция романа вышла в 1967 году тиражом 150 тысяч экземпляров.
Крах всего, что было свято
Все эти события довели Кузнецова до нервного срыва. Он ненавидел советскую
власть практически в открытую, не стесняясь в выражениях. Да, на людях он
пытался вести себя как образцовый советский писатель, но получалось не
всегда. Вскоре автор взял себя в руки: целью его жизни стало восстановление
романа «Бабий Яр» после цензурных вмешательств. Работа над исправлением
текста началась ещё в 1967 году в СССР, а закончилась уже в Великобритании в
1970 году. Тогда же роман был опубликован, причём в довольно необычном
виде: Кузнецов решил разграничить текст, указав на цензурные
 правки
следующим образом: обыкновенным шрифтом было выделено то, чт
опубликовали в журнале «Юность» в 1966 году, курсивом — то, что цензура
тогда вырезала, а взятое в скобки — дополнения, созданные в 1967–1970 годах.
В то же время произошло самое страшное и постыдное событие, крупным
чёрным пятном растёкшееся по его биографии: Кузнецов действительно
сотрудничал с КГБ в качестве сексота (то есть тайного сотрудника). По его
собственным признаниям, сделанным после побега, это длилось примерно
полгода — с октября 1968 года. Он делал это не по собственной инициативе, а
под давлением: чтобы получить разрешение на творческую командировку в
Лондон (а в итоге — совершить побег), ему пришлось пойти на этот шаг. В
качестве информатора он передавал чекистам сведения о настроениях в
писательской среде. В частности, он доносил на своих знакомых — поэта
Евгения Евтушенко, писателя Василия Аксёнова, а также Анатолия Гладилина.
Но для самого писателя это был вопрос выживания. Он чувствовал, что
задыхается в системе, где правда всегда оказывается неудобной. Его
сотрудничество с КГБ не было проявлением лояльности — это была отчаянная
попытка вырваться из ловушки, в которую он сам себя загнал. И хотя этот шаг
навсегда испортил его репутацию в глазах многих, нельзя отрицать, что он был
продиктован не идеологическими убеждениями, а безысходностью.
Кузнецов ненавидел советскую власть практически в открытую, не стесняясь в
выражениях. Да, на людях он пытался вести себя как образцовый советский
писатель, но получалось не всегда. Его внутренний конфликт становился всё
более острым: он был вынужден играть роль, которая противоречила его
убеждениям. Эта двойная жизнь изматывала его, подтачивала изнутри.
Он понимал, что единственный способ сохранить себя как художника —
вырваться за пределы системы. Но для этого нужно было пойти на компромисс,
который он сам же потом и разоблачил. Этот парадокс — быть вынужденным
служить системе, чтобы потом публично её осудить, — стал одной из самых
болезненных страниц его биографии.
В апрельском номере журнала «Новый мир» за 1968 год был опубликован
рассказ «Артист миманса» (порезанный, по словам Кузнецова, цензурными
ножницами главного редактора журнала Твардовского), а в мартовском и
апрельском номерах журнала «Юность» за 1969 год — роман «Огонь». Оба
произведения пронизаны глубокой грустью и пессимизмом, в них созданы
новые прочтения образа «маленького человека» в условиях социалистического
существования.
Роман «Огонь» стал последним произведением Анатолия Кузнецова,
напечатанным в доперестроечном СССР. Уже после бегства писателя из страны
номера «Юности» с романом были частично конфискованы и уничтожены;
сохранилась малая часть из двухмиллионного тиража. «Огонь» не выходил
отдельной книгой и теперь является библиографической редкостью. «Артист
миманса» же стал первым рассказом Кузнецова, напечатанным после
двадцатилетнего замалчивания творчества писателя в СССР, — в 30-м номере
журнала «Огонёк» за 1990 год.
Бегство на свободу
24 июля Кузнецов вылетел в Лондон. Официально цель была серьёзной: к 100-
летию со дня рождения Ленина он должен был собрать материалы для книги о
II съезде РСДРП (заседания после августа 1903 года проходили в Лондоне). Но
для самого писателя это было лишь прикрытие. За несколько месяцев до этого,
в октябре 1968 года, под давлением обстоятельств (в том числе после ввода
войск в Чехословакию) его завербовали в агенты КГБ. Чтобы получить
разрешение на эту поездку, ему пришлось пойти на такой шаг.
В Лондон Кузнецов отправился не один. К нему приставили Георгия
Анджапаридзе — аспиранта филфака МГУ, который выступал в роли
переводчика и, по сути, наблюдателя от органов. Чтобы осуществить побег,
Кузнецов придумал, как его нейтрализовать. 28 июля они вместе пошли в
увеселительный квартал Сохо смотреть стриптиз. Кузнецов «по секрету»
сообщил спутнику, что сам уже побывал в таком заведении и остался под
глубоким впечатлением. Анджапаридзе, который к тому же был инвалидом и
передвигался в специальной ортопедической обуви, поверил и отправился в
стриптиз-бар. Пока он рассматривал голых красавиц, Кузнецов воспользовался
моментом: вышел из заведения, вернулся в гостиницу, собрал вещи и исчез.
Сразу после исчезновения Кузнецов не пропал бесследно. Он зашёл в
телефонную будку, нашёл в «жёлтых страницах» номер коммутатора Би-би-си,
позвонил туда и, используя заранее выученную английскую фразу, попросил
соединить его с комментатором Русской службы Анатолием Гольдбергом.
Гольдберг, хотя и не хотел лично впутываться в политическое дело, дал ему
контакты журналиста Дэвида Флойда из газеты Daily Telegraph — тот говорил
по-русски и имел нужные связи. Флойд, поначалу заподозрив провокацию (он
сам в прошлом был агентом советской разведки, хотя и не выполнял заданий
после возвращения в Британию), в итоге поверил Кузнецову. Журналист помог
писателю связаться с британскими властями. В итоге британская сторона
предоставила Кузнецову право на бессрочное пребывание в стране. При этом
сам он изначально не просил политического убежища — этот термин появился
в публикациях прессы.
Этот побег вызвал огромный резонанс: в СССР разразился скандал, в
писательских и партийных кругах Кузнецова резко осуждали. Анатолий
Гладилин смог простить Кузнецова, Василий Аксёнов — нет, осудив поступок
писателя в романе «Ожог» (1969–1975). Знаменитый советский диссидент
Андрей Амальрик написал открытое письмо, в котором упрекал писателя: мол,
если бы тот принципиально отказался от сотрудничества с КГБ, он сохранил бы
внутреннюю свободу, даже лишившись возможности выезжать за границу.
За границей Кузнецов под псевдонимом А. Анатолий в 1970 году опубликовал
третью, исправленную и дополненную версию романа «Бабий Яр». За
публикацию взялось издательство «Посев», специализирующееся на работе с
писателями-эмигрантами. В том же году нью-йоркский «Новый журнал» в
сотом номере опубликовал авторскую версию рассказа «Артист миманса». В
1971 году на гонорары от зарубежных изданий «Бабьего Яра» он приобрёл
собственный дом в районе Хайгейт.
Он старался адаптироваться к новой среде. При этом английского языка
практически не знал — в СССР ему не дали возможности его выучить, а
попытки наверстать упущенное (например, курсы в Кембридже) не дали
глубокого результата. В первые месяцы в Англии это создавало бытовые
сложности, и ему часто приходилось полагаться на помощь знакомых.
Важной частью его жизни стала переписка с матерью, которая осталась в Киеве.
Он отправлял ей чуть ли не ежедневно короткие записки на почтовых
открытках. Позже сын писателя, Анатолий Кузнецов-младший, собрал эти
письма в книгу «Между Гринвичем и Куренёвкой. Письма Анатолия Кузнецова
матери из эмиграции в Киев» (опубликована в 2002 году).
В личной жизни тоже произошли изменения: третьей женой и вдовой стала
Иоланта Райт (англичанка польского происхождения). В мае 1979 года у пары
родилась дочь Мария-Анатолия.
На Западе Анатолий Кузнецов не смог написать ни одной новой книги. Роман
«Тейч Файв», начатый им ещё в СССР, не был закончен; рукопись была убрана в
ящик стола, но не выброшена.
Зато с ноября 1972 года и до конца жизни он работал в лондонском
корреспондентском пункте Радио «Свобода» (офис находился на Графтон-
стрит, 7а). Он выступал в еженедельной программе «Писатели у микрофона»:
записывал беседы, делился размышлениями, рассказывал о жизни на Западе
глазами русского эмигранта. Всего в эфир вышло 234 его радиобеседы. В одной
из них он рассказал, почему больше не создаёт литературных произведений. По
словам Кузнецова, он, будучи «официозным» советским писателем, не может
приспособить своё перо к литературным течениям Запада. Он как губка
впитывал в себя основные литературные произведения, считающиеся за
рубежом классикой, особо выделяя Оруэлла и Замятина. С каждой новой
прочитанной книгой Кузнецову становилась всё понятнее мысль, что он
безнадёжно отстал от западных литературных течений, а все его произведения,
которыми зачитывались в СССР, — бездарность и труд кустаря, а не литератора.
Осознавая свою творческую импотенцию, Кузнецов как писатель замолчал
навсегда. «Бабий Яр» стал вершиной его творчества.
Финал жизни
В мае 1978 года Кузнецова срочно госпитализировали с подозрением на
инфаркт. Это стало первым серьёзным ударом по его организму, ослабленному
войной, стрессами в СССР и эмиграцией. Но самое страшное произошло
осенью: 3 октября 1978 года случился второй инфаркт, во время которого
писатель пережил клиническую смерть. Долгое время он оставался в
реанимации, балансируя между жизнью и смертью, а затем начался долгий и
мучительный период реабилитации. Несмотря на тяжёлое состояние, Кузнецов
старался вернуться к привычной деятельности: он ненадолго возобновил
работу на «Радио Свобода», где вёл программу «Писатели у микрофона» и
делился своими размышлениями. Однако силы быстро иссякали, организм не
справлялся с нагрузкой, и состояние продолжало ухудшаться.
В последние месяцы перед смертью Кузнецов почти не покидал дом. Он
оставался в окружении близких — рядом были его жена Иоланта Райт и совсем
ещё маленькая дочь Мария-Анатолия, родившаяся в мае 1979 года.
Анатолий Кузнецов ушёл из жизни 13 июня 1979 года в своём лондонском доме
— причиной стала остановка сердца. Жизнь, которая в эмиграции так и не
обрела устойчивого ритма, оборвалась внезапно, но не неожиданно: сердце,
измученное болезнями и стрессами, просто перестало биться.
Похоронили писателя сначала на Эдмонтонском кладбище, а позднее его прах
перенесли на Хайгейтское кладбище — неподалёку от того места, где он жил.
Так завершился земной путь человека, чья судьба была полна драматических
поворотов, а наследие до сих пор вызывает споры и глубокие дискуссии.
Наследие: между забвением и переосмыслением
Как это ни парадоксально, творчество Анатолия Кузнецова ни в СССР времён
перестройки, ни в современной России, ни в современной Украине практически
не изучается и не пропагандируется. После бегства Кузнецова из СССР
практически все его книги были или уничтожены или переведены в «спецхран»
под семь замков — чтобы ни у кого не было соблазна их прочитать. Как
советский писатель Анатолий Кузнецов перестал существовать, будто его и не
было вовсе.
В Украине писателя помнят, но очень мало: в сентябре 1991 года в ещё
советском Киеве был проведён семинар, посвящённый 50-летию трагедии
Бабьего Яра; одноимённый роман был главным лейтмотивом мероприятия. В
2009 году на пересечении киевских улиц Фрунзе (с 2015 года — Кирилловской) и
Петропавловской открыт памятник писателю. Он представляет собой
скульптуру мальчика, одетого в одежду 1940-х годов, который читает при свете
фонаря на стене немецкий указ периода оккупации о сборе евреев с вещами и
ценностями. В декабре 2021 года киевская улица Дмитровская получила новое
название — улица Анатолия Кузнецова.
В России Кузнецов, что называется, «автор одной книги» — имеется в виду его
бессмертный «Бабий Яр». Книга была переиздана (в авторской редакции, с
курсивом и скобками) четыре раза в 1991 году: один раз в РСФСР (издательство
«Советский писатель», 100 тысяч экземпляров) и три раза в УССР (издательства
«Интербук», 200 тысяч; «Радянський письменник», 250 тысяч; «Перспектива»,
100 тысяч). Итого — 650 тысяч экземпляров, которые свободно продаются, в том
числе в интернете. Плюс российское переиздание издательства «Corpus» в 2014
и 2026 годах, оба — по 4 тысячи экземпляров. В книгу от «Corpus» вошли и
некоторые радиобеседы Кузнецова с британскими слушателями. В 2019 году
издательство «Речь» выпустило цензурный (по редакции 1967 года) вариант
романа. Его тоже можно купить в интернете. (Да, ещё были издания 2001, 2005 и
2010 годов, но найти их невозможно.)
И, пожалуй, на этом всё. Кузнецов в современном российском
литературоведении представлен лишь своей главной книгой. Всё прочее
творчетство («Продолжение легенды», «У себя дома», «Биение жизни», «Артист
миманса», «Огонь», рассказы) осталось лишь в уцелевших советских изданиях и
нынешнему читателю практически неизвестно. Из всех произведений,
указанных в скобках, реально купить лишь повесть «Продолжение легенды», всё
остальное — только у букинистов за большие деньги. О полном собрании
сочинений и думать не стоит.
Почему так произошло? Во-первых, клеймо «предателя» надолго закрыло ему
путь к широкому читателю. Даже в эпоху перестройки о нём не вспомнили —
хватало других «возвращённых писателей». Клеймо предателя и перебежчика
тянется за Кузнецовым до сих пор, только усиливаясь в последнее время.
Во-вторых, сама позиция Кузнецова — его попытка поставить в один ряд
нацизм и сталинизм — до сих пор вызывает споры. Для многих это
неприемлемо, ведь она разрушает привычные исторические нарративы.
Современные читатели не могут простить автору развенчания ужасов культа
личности, ведь Сталин и сейчас очень популярная фигура в российском
обществе.
В-третьих, ранние произведения Кузнецова, написанные в духе соцреализма,
сегодня кажутся устаревшими. Они интересны скорее как документы эпохи,
чем как художественные тексты. Малому количеству читателей в 2026 году
будут интересны душевные терзания молодого строителя ГЭС, доярки из
передового колхоза и незаслуженно обиженного старичка-артиста. Но именно в
них можно увидеть, как формировался голос писателя, как он пытался найти
баланс между правдой и необходимостью выживать в системе.
И наконец, в-четвёртых, сам факт сотрудничества с КГБ остаётся камнем
преткновения. Многие не готовы простить ему доносы на коллег, даже если он
объяснял это вынужденной мерой. Этот эпизод его биографии затмевает всё
остальное, превращая Кузнецова в фигуру, которую сложно однозначно
оценить.
Но именно поэтому сейчас самое время заново открыть Анатолия Кузнецова.
Не как «предателя» или «героя», а как человека, который до конца пытался
сохранить верность правде. Его «Бабий Яр» — это не только свидетельство о
Холокосте, но и размышление о природе зла, о том, как оно проникает в
повседневность, как становится нормой.
Кузнецов показал, что память — это не просто набор фактов, а постоянная
борьба с забвением. И его собственная жизнь стала частью этой борьбы. Он не
был идеальным человеком, и его поступки нельзя оценивать по упрощённым
моральным шаблонам. Но его стремление к правде, его готовность платить за
неё высокую цену заслуживают того, чтобы его наследие было переосмыслено.
Пришло время вернуть его творчество в культурный оборот — не ради
реабилитации, а ради того, чтобы услышать голос человека, который знал цену
правде и заплатил за неё самую высокую цену. Его история — это напоминание
о том, что свобода слова не абстрактное понятие, а ежедневная борьба, в
которой каждый выбор имеет свою цену. И если мы хотим понимать, как
работает тоталитарная система, нам нужно читать Кузнецова. Если мы хотим
помнить о трагедиях прошлого, нам нужно слышать его голос. Если мы хотим
строить будущее, в котором книги, фильмы и музыка не будут запрещаться, в
котором правда не будет преступлением — нам нужно учиться у него смелости.
Фрагменты из романа «Бабий Яр» (без указания цензурных вмешательств):
Глава «Бабарик сидит»
Меня носило по свету, работал на стройках. Умер Сталин, бывшие в оккупации
перешли из третьего сорта во второй, мне удалось поступить в Литературный
институт, учился в Москве и писал. Приехал однажды домой, и мать сказала:
– Вовка Бабарик дома. Подорвался на мине под Варшавой, сапером был, а из
госпиталя только недавно вышел, не дай Бог никому, недвижимый, без руки,
темный, не хотел домой таким возвращаться, да уговорили, привезли. Ты бы
сходил к нему: он радуется, когда приходят.
Это был тот Вовка Бабарик, с которым я дружил, потом враждовал, выпускал из
клеток его птиц, а еще продал ему гнилой орех.
Я перешел улицу и постучался к Бабарикам. Двор был тот самый, сад, те же
деревья, на которых Вовка развешивал свои клетки. Вышла Вовкина мать и
всплеснула руками:
– Толик! Как Вовочка обрадуется! Проходи, проходи.
Я вошел, волнуясь, узнавая их сени, их кухню и «большую комнату», которая
теперь показалась мне весьма маленькой. По полу прыгали бурые кролики. У
окна на сундуке сидел тучный, одутловатый человек, с нелепо стриженной
головой и одной рукой. Казалось даже, что он не сидит, а как бы водружен на
этот сундук, как куль с мукой.
Он был слепой – вместо глаз слезящиеся щелочки. Лицо было нездорового
цвета, лоснящееся, всё в синих точках и полосках, словно его изрисовали
химическим карандашом. И сквозь распахнутый ворот виднелись жуткие
шрамы на груди у шеи. Он был совершенно неподвижен, как изваяние Будды, и
единственная рука его, крупная, мужская, бессильно лежала на крае сундука.
Мать сделала странную вещь: она подошла, бесцеремонно взяла голову,
приблизила губы к правому уху и неестественным, тоненьким, пронзительным,
как флейта, голосом прокричала в ухо:
– Толик Семерик пришел! Толик Се-ме-рик! Помнишь?
Я смотрел потрясенно, понимая, что это – Вовка, и совершенно не узнавал его,
соображая, что он ко всему еще и глухой. А Вовка заволновался, шевельнул
головой и закричал густым, хрипловатым голосом, поднимая руку:
– Толик! Вот хорошо, что ты пришел! Где ты?
– Садись вот так, с правой стороны, говори ему в ухо, – сказала мать,
растроганно улыбаясь и усаживая меня.
Я сел, слегка прижался к тучному корпусу, чтобы он ощущал меня, подал свою
ладонь судорожно ищущей в воздухе руке, эта рука схватилась, тискала,
тискала, и дальше она не отпускала мою руку, держась за нее, то поглаживая, то
пожимая.
– Да, да, – говорил Вовка, – ты пришел. Хорошо, что пришел. Я слышал, что ты в
институте учился. Молодец. Ты в писателях, говорят?
Он подставил ухо.
– Да, – закричал я, – пишу!
– Говорят, ты в писателях? – повторил он свой вопрос, и я понял, что он не
слышит меня. – Какой институт, говоришь?
– Литературный! – отчаянно закричал я в самую дырку уха.
3 просмотра
Мать подошла, взяла его голову и опять прокричала пронзительным тоненьким
голосом в самое ухо:
– Он говорит: литературный! Он в писателях!
– Ага, ага, – удовлетворенно и весело кивнул головой Вовка. – Хорошо…
молодчина. А мама твоя здорова?
– Да! – закричал я и одновременно качнул его руку сверху вниз утвердительно,
давая понять, что это значит «да».
– А дед Семерик?
– Нет! Умер!
– Дед Семерик умер! – прежним способом прокричала мать, и это Вовка
услышал.
– Что ты? Так дед Семерик умер?… – протянул Вовка. – Я не знал… Так-так. Ну,
за тебя я рад. Я вот, как видишь. Совсем неподвижным был, но сейчас вроде
отхожу, сижу вот. Слуховой аппарат не идет, у меня там одна ниточка нерва
осталась. Может мать дохлопочется мне путевку, хоть бы дать ей отдохнуть…
Пока мама жива – всё хорошо. Ко мне иногда хлопцы заходят. Газеты читаем.
Сельское-то хозяйство всё «на крутом подъеме», а?…
– Да, да! – закричал я, помогая себе рукой, я держался за его руку, как за
единственный канал связи, сидел рядом, слишком прижимаясь к этому
неподвижному, рыхлому телу, и лицо было рядом, но я не узнавал, совершенно
не узнавал его, только голос и манера говорить чуть-чуть напоминали Вовку
прежнего.
Мать оставила нас, ушла к печке. Стараясь произносить слова максимально
четко, я закричал Вовке в ухо:
– Из-ви-ни меня! За орех на базаре, помнишь?
– Да, да, – сказал он, – такие-то дела. Ты молодчина. Высшее образование… А я
помню, ты, босяк, птиц у меня выпускал.
– Да! Да! – завопил я, опять дергая его руку вертикально, потом зачем-то справа
налево.
– Я теперь держу кроликов, – сообщил он. – Мама, подай кролика.
Я замотал его руку горизонтально:
– Мать вышла!
Осмотрелся – ни одного кролика, спрятались куда-то. Вовка терпеливо
подождал, потом, не дождавшись кролика, спросил:
– Читаешь, как там в ООН? Насчет напряженности, крутят! Я затряс его руку
вертикально.
– Меня бы туда посадить на трибуну, – съязвил Вовка. – Я бы им сделал доклад.
Слушай, будет война?
Я повел его рукой горизонтально. Он понял, но не согласился.
– Война будет. Мы живем под прицелом. Это как все нацелились один в другого,
спустили предохранители – вот так мы живем, на все города нацелены ракеты,
только чуть где заелись – кнопку нажимай, и пошла потеха… Мам, где кролик?
– Ничего, – закричал я, впрочем, не надеясь уже быть услышанным, – может,
войны не будет, пока всё хорошо!..
– Да, так, Толик, – ласково сказал он, гладя мою руку. – Значит, мама здорова, а
ты человеком стал… Но ведь ты заходи, не забывай.
Я потряс руку вертикально.
– Левым ухом я не слышу, – объяснил он, – а правым слышу. Ты прямо в ухо
четко говори.
– Вовка, Вовка, – пробормотал я, пожимая его руку.
– Не забывай, заходи, а то возьми опиши меня как есть. С чем ее, значит, войну
едят… Ладно?
Я замотал его рукой вертикально.
Вот – выполняю это обещание, описывая Вовку Бабарика, моего товарища,
который сейчас, когда вы читаете эти строки, сидит там, в Киеве,
Петропавловская площадь, 5, – один из миллионов участников второй мировой
войны, оставшийся в живых. И мама его пока жива.
Глава «Сколько раз меня нужно расстрелять?»
К четырнадцати годам жизни на этой земле я, а точки зрения фашистов,
совершил столько преступлений, что меня следовало расстрелять по меньшей
мере вот сколько раз:
1. Не выдал еврея (моего друга Шурку).
2. Занимался укрывательством пленного (Василия).
3. Прятал красный флаг.
4. Нарушал комендантский час.
5. Не полностью вернул взятые в магазине предметы.
6. Не сдавал топлива.
7. Не сдавал излишков продовольствия,
8. Носил валенки.
9. Повесил листовку.
10. Воровал (свеклу, дрова и т. п.).
11. Работал с колбасником подпольно, без патента.
12. Бежал от Германии (в Вышгороде).
13. Вторично бежал (на Приорке).
14. Украл ружье и пользовался им.
15. Имел боеприпасы.
16. Не выполнял приказа о золоте (не донес)
17. Был антигермански настроен и потворствовал антигерманским настроениям
(был приказ о расстреле и за это).
18. Не явился на регистрацию в 14 лет.
19. Не доносил о подпольщиках.
20. Пребывал в запретной зоне сорок дней, и за одно это надо было расстрелять
сорок раз.
При этом я не был членом компартии, комсомола, подполья, не был евреем,
цыганом, не попался в заложники, не совершал открытых выступлений, не
имел голубей или радиоприемника, а был ОБЫКНОВЕННЕЙШИЙ, рядовой,
незаметный, маленький человечек в картузе. Но я уже НЕ ИМЕЛ ПРАВА ЖИТЬ,
если следовать установленным властями правилам: совершил — получай.
Я живу упрямо дальше, а преступления катастрофически множатся, так что я
перестал их считать, а просто знаю, что я – страшный, но не пойманный до сих
пор преступник.
Я живу почти по недоразумению, только потому, что в спешке и неразберихе
правила и законы властей не совсем до конца, не идеально выполняются. Как-
то я проскальзываю в оплошно не заштопанные ячейки сетей и ухожу по
милости случая, как по той же милости мог и попасться. Каждый ходит по
ниточке, никто не зависит от своей воли, а зависит от случая, ситуации, от
чьего-то настроения, да ещё в очень большой степени – от своих быстрых ног.
А от чего ещё? Сегодня одна двуногая сволочь произвольно устанавливает одно
правило, завтра приходит другой мерзавец и добавляет другое правило, пятое и
двадцатое, и Бог их весть сколько их родится еще во мгле нацистских,
энкаведистских, роялистских, марксистских, китайских, марсианских мозгов
непрошенных благодетелей наших, имя им легион.
Но я хочу жить!
Жить, сколько мне отпущено матерью-жизнью, а не двуногими дегенератами.
Как вы смеете, какое вы имеете право брать на себя решение вопроса о МОЕЙ
жизни:
СКОЛЬКО МНЕ ЖИТЬ,
КАК МНЕ ЖИТЬ,
ГДЕ МНЕ ЖИТЬ,
ЧТО МНЕ ДУМАТЬ,
ЧТО МНЕ ЧУВСТВОВАТЬ,
КОГДА МНЕ УМИРАТЬ?!
Я хочу жить, пока не останется самых следов ваших!
Я ненавижу вас, диктаторы, враги жизни, я презираю вас, как самое
омерзительное, что когда-либо рождала земля. Проклятые! ПРОКЛЯТЫЕ!
ПРОКЛЯТЫЕ!!!
Несколько писем-открыток Анатолия Кузнецова своей маме (написаны в 1969-
1979 годах):
1. Здравствуй, мама!
Вспомнил, что ты спрашивала, как по-английски «кавун». Очень забавно:
«water-melon». Звучит так: «вотер-мэлон». А значит: «вода-дыня», то есть,
наверное, «дыня, в которой больше воды, чем дыни»! А это правда, ведь арбуз
на 98% состоит из воды!
Целую! Толя.
2. Здравствуй, мама!
Вот тебе еще раз виды Лондона. Ты уже все это знаешь, так что не буду
переводить подписи под открытками. Сейчас в Лондоне весна, пригревает
солнце, и мы часто загораем на балконе, а то и спим на свежем воздухе — в
спальных мешках. Лежу вечером, смотрю на луну и вспоминаю, как любил
спать на нашем чердаке у окошка.
Крепко обнимаю и целую тебя. Не горюй! Толя.
3. Здравствуй, мама!
3 просмотра
Сегодня случайно, крутя приемник, поймал Киев и послушал. Многое
вспомнилось и так ярко представилось. На что, на что, а на однообразие судьбы
жаловаться не приходится, и чего только не увидел, и где не носило, вернее, сам
пхался. Забавно…
Целую! Толя.
4. Мама! Да ты не принимай близко к сердцу, что соседи не беспокоились, когда
ты болела. А, все мы, люди, одинаковы, и не надо ни от кого ничего ждать.
Наоборот, если он вспомнит и вдруг что-то тебе сделает — это сюрприз, я
обычно этому так удивляюсь. А когда начинаешь считать: «Я ему сделал на
рубль, а он мне только на 35 копеек», — это только себе нервы портить.
Целую крепко! Толя.
5. Здравствуй, мама!
А я все-таки подозреваю, что у тебя душа по старой хате болит. Все же сколько
там прожито… Да ты не горюй. Это все иллюзии, что надо и то, и сё, и десятое. В
сущности, материальных вещей человеку очень мало надо: квартира
минимальная, ну поесть, попить, одеться. А настроение духа важнее всего, и не
хлам, не дворцы и не барахло его создают, а только мы сами.
Целую! Толя.
Источники:
1. horosho.html?ysclid=ms3hssvjgp454731418;
2. perebezhchika.html?ysclid=ms3htzs9r6792875045

ИЗ ГИГА ЧАТА

Письма Анатолия Кузнецова: Личное и Общественное

Письма-открытки Анатолия Кузнецова, отправленные его матери из эмиграции в Киев, представляют собой уникальный документ эпохи. Эти письма были собраны и опубликованы в книге Алексея Кузнецова «Между Гринвичем и Куренёвкой»[1].

Темы писем:

В этих письмах Кузнецов затрагивает множество тем, от бытовых до философских. Он описывает свою жизнь на Западе, свои переживания по поводу оставленной родины и семьи, а также размышляет о судьбе человека в условиях тоталитарного режима. В своих открытках он часто обращается к воспоминаниям о прошлом, что подчеркивает его ностальгию и стремление сохранить связь с корнями.

Значение для истории:

Эти письма являются важным источником информации о жизни советских эмигрантов в период холодной войны. Они показывают, как люди пытались адаптироваться к новым условиям жизни, сохраняя при этом свою идентичность и культурные корни. Кроме того, они отражают сложные отношения между поколениями и влияние политических событий на личную жизнь людей[1].

Таким образом, письма Анатолия Кузнецова — это не просто личные послания, но и исторический документ, который помогает понять эпоху и ее влияние на судьбы отдельных людей.

Для ответа использовал актуальные интернет-источники:

1. ru.ruwiki.ru: Кузнецов Анатолий Васильевич, биография — РУВИКИ
2. tass.ru: Нарисованные фельдшером письма-открытки войдут в летопись... - ТАСС
3. ria.ru: Товарищ Сухов и другие роли Анатолия Кузнецова - РИА Новости, 11.03.2014
4. ria.ru: Другие роли "товарища Сухова" - РИА Новости, 15.12.2010
5. ria.ru: Я вас люблю…Анатолий Кузнецов о жизни, кино и "товарище Сухове"