Бомба анархиста

Бомба анархиста.

Элис Эймс Винтер

(перевод с английского из журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)

От переводчика: забытый слепок американского рубежа веков

Вниманию читателей предлагается первый в истории перевод на русский язык рассказа американской писательницы Элис Эймс Винтер (1865–1944) «Бомба анархиста», опубликованного на рубеже XIX–XX веков и до сегодняшнего дня остававшегося библиографической редкостью, известной лишь узкому кругу англоязычных архивистов. В дореволюционной России и СССР творчество этого автора никогда не издавалось.

Элис Эймс Винтер — примечательная фигура «Позолоченного века» США. Окончив престижный женский колледж Уэллсли, она вращалась в высших интеллектуальных кругах Новой Англии, а в более поздние годы стала влиятельным общественным деятелем и даже советником по цензуре в Голливуде в эпоху его золотого расцвета. Её малая проза — это тонкая, полная светской иронии и психологизма беллетристика, фиксировавшая скрытые течения американской жизни 1900 года.

В рассказе «Бомба анархиста» автор с тонким юмором препарирует модное в те годы среди обеспеченных студенток движение «Колледжских поселений» (College Settlements). Образованные барышни из богатых семей, наслушавшись лекций по социологии, уезжали в беднейшие промышленные кварталы и открывали там бесплатные школы, искренне пытаясь «изучать пролетариат» как диковинных лабораторных экземпляров. Столкновение этого наивного девичьего идеализма с изощренным плутовством молодого сибарита из высшего общества, решившего разыграть свою кузину, и составляет основу этой изящной комедии положений. Попытка героя сократить сословную дистанцию с помощью мнимого «анархистского бунта» и экзистенциальный страх героини перед «динамитом» оборачиваются неожиданным финалом в гостиной респектабельного светского дома.

________________________________________


В комнате курили трое молодых людей. Разговор не клеился. Дик Морис, по обыкновению сибаритствуя, развалился в самом глубоком и покойном кресле. Джордж Ньютон, невзирая на расставленные повсюду чернильницы, развязно примостился прямо на краю стола. Гарри Уилсон хмуро застыл на жестком стуле, пуская из трубки короткие, нервные струйки дыма.
Джордж — парень отчаянный — вынул трубку изо рта и, легкомысленно взмахнув ею в воздухе, воскликнул:
— Что с тобой стряслось, Гарри? Никогда не видел тебя таким нелюдимым. Неужели медицинские штудии так изнурили твой мозг, или ты просто напускаешь на себя вид мудреца не по годам?
— Неужто я не могу малость поразмышлять о вырождении человеческого рода, о проклятой спеси и тому подобных вещах, не рискуя нарваться на ваши зубоскальства? — буркнул в ответ Уилсон. — Мне тут пришла в голову жуткая мысль: а ведь это верный признак старости — сокрушаться, что «распалась связь времен». Вот я и гадаю, неужто я старею? Пренеприятнейшая, доложу вам, тема.
— Выше нос, старина! Скорее уж у тебя несварение желудка, чем старость, раз ты заделался таким пессимистом, — подал голос Морис из глубины своего кресла.
— Если уж времена и впрямь вывихнули сустав, то тебе, с твоим медицинским призванием, самое время его вправить, — легкомысленно вставил Джордж и, увернувшись от диванной подушки, которая тут же полетела в его сторону, добавил: — Ладно, колись, что тебя по-настоящему гложет?
— Вы знаете мою кузину Майру? — спросил Гарри, переводя мрачный взгляд с одного приятеля на другого.
Оба покачали головами, и лицо Гарри помрачнело еще пуще.
— Славная девушка, миловидная, веселая, егоза, — хмуро проговорил он. — Сперва она поступила в колледж и с головой ушла в древнегреческий. Четыре года я дрожал за её рассудок, но она вернулась оттуда вполне цветущей и жизнерадостной. Я-то решил, что мои мучения позади. Но нет, теперь она выкинула новый фортель!
— И что на сей раз? Опять умотала в колледж? — лениво осведомился Морис.
— Хуже — подалась в Колледжское поселение*. Она приехала сюда на зиму с какими-то подружками. Я-то предвкушал, как мы славно порезвимся, но при нашей последней встрече она только и сыпала высокопарными речами о Социальных Вопросах, Полезной Жизни и Широких Симпатиях — причем всё исключительно с заглавной буквы! Я спросил её, какое мне дело до всех этих материй, если я не застаю её дома, готовую спеть мне, стоит мне вечерком заглянуть к миссис Уортон? И что же я получил в ответ? С презрительным молчанием меня выставили вон.
— Может ли кто-нибудь из вас, мыслящих существ, вразумительно растолковать мне, чем вообще занимаются девицы в этих пресловутых Поселениях? — спросил Морис, приподнимаясь в кресле.
— Цыц! — оборвал его Джордж. — Это великое таинство, вроде культа весталок. Ни единому смертному мужу не дозволено лицезреть их обряды и остаться в живых.
— Ну, положим, какой-то там античный господин — как бишь его — всё-таки подсмотрел их секреты. Пожалуй, я последую его примеру. Отличное выйдет развлечение! — воскликнул Морис.
— И что, нацепишь юбку и принесешь свои усы в жертву на алтарь Весты? — съязвил Джордж.
Но Морис уже поднимался со всем возможным достоинством, оставляя без внимания подначки и смешки своих компаньонов.
Около семи часов вечера следующего, третьего по счету дня Дик Морис притормозил на углу Гринбушского переулка и Плезант-стрит. Он бросил на себя самодовольный взгляд, мысленно одобряя собственный безупречный вид, и лишь после этого двинулся навстречу грядущему столкновению. Дик Морис являл собой подлинное произведение искусства — и, надо сказать, прекрасно об этом знал.
Один лишь Дик знал тайну происхождения своих на редкость мешковатых брюк, едва доходивших до щиколоток, кургузого пиджака, который топорщился сзади и обвисал спереди, и шляпы фасона четырехсезонной давности. Его руки тоже хранили тот самый вид, что выдает глубоко укоренившуюся грязь, лишь слегка завуалированную недавним поспешным мытьем. И все же с трепетом, рожденным страхом разоблачения, он позвонил в дверь единственного дома в Гринбушском переулке, у которого были чистые пороги и цветы на окнах. Дверь открыла миловидная девушка в большом белом фартуке; Дик неуклюже сдернул шляпу с головы, неловко переминаясь с ноги на ногу, и спросил:
— Извините, мисс, я хотел узнать, это и есть то самое Поселение?
— Да, это оно. Не хотите ли войти и рассказать, чем мы можем вам помочь? — ответила миловидная девушка столь же приятным голосом.
Дик вошел тяжелой поступью, делая широкие шаги. Он очутился в просторной, пустой, но очень чистой комнате, единственным украшением которой служили две одинокие вазы и три-четыре картины, хотя её и оживляло обилие растений, толпившихся на окнах и отгораживавших комнату от убогой улицы. Через дверной проем он увидел молодую женщину, играющую с целой оравой детей, которые, как показалось Дику, превосходили даже обычную детскую прыть в умении облеплять её со всех сторон. Дик чувствовал, что по его роли ему полагается глазеть по сторонам, но хозяйка вернула его к действительности, повторив вопрос:
— Так чем же мы можем быть вам полезны?
— Ну, мисс, — протянул он наконец. — Я подумал, дай-ка зайду и узнаю, даете ли вы здесь какие-нибудь уроки.
— Вы имеете в виду вечерние классы? — Дик кивнул. — Да, у нас есть занятия по бухгалтерии и истории, а также клуб путешественников для мужчин. Возможно, вы захотите присоединиться к одному из них?
Дик снова переступил с ноги на ногу; и тут его осенила внезапная блестящая мысль.
— Видите ли, леди, — сказал он, — я хочу учиться вовсе не этому. Полагаю, вам покажется очень странным, что человек вроде меня интересуется такими вещами; но по правде говоря, мисс, я хочу, чтобы кто-нибудь обучил меня греческому.
— Майра, — позвала девушка кого-то, кто как раз в этот миг проходил по коридору, — не могла бы ты зайти сюда на минутку? — и она отвернулась, чтобы скрыть полуулыбку, промелькнувшую в уголках её губ.
Сердце Дика бешено заколотилось от отчетливого чувства вины, едва кузина Гарри Уилсона вошла в комнату; но он зашел слишком далеко в своей роли, чтобы отступать, а когда он взглянул на неё, то почувствовал, что его бесчестный поступок полностью оправдан столь великолепной наградой. Майра Лэнгли была на редкость привлекательной девушкой. Она на мгновение замерла в дверях, вопросительно глядя на гостя, пока Дик подмечал её утонченное изящество, густые копны волос тициановского оттенка и то исключительное сочетание невинности с благородным спокойствием, которое рождается лишь от соприкосновения с высокими мыслями.
«Ну и негодяй же я», — подумал про себя Дик, но вслух произнес:
— Я как раз спрашивал у этой леди, есть ли у меня хоть какой-то шанс поучиться здесь греческому.
Мисс Лэнгли решительно села.
— Думаю, я могла бы обучать вас греческому, — сказала она. — Но почему вы хотите изучать именно его?
Дик неловко покраснел.
— Ну, видите ли, мэм, — пустился он в объяснения. — Я тут много читал сам по книгам из публичной библиотеки, и так уж мне полюбились эти древние старики, что я твердо решил выучить их язык. Во всех книгах пишут, что нужно читать их в оригинале, чтобы оценить по достоинству. И еще я слышал, что здесь, внизу, обретаются ужасно умные барышни, вот и подумал, что вреда от расспросов не будет. Я готов платить за уроки, мэм, хотя и не скажу, что могу выложить много.
Майра пристально смотрела на него, и Дик замер в догадках — неужели она раскусила его?
— Это заняло бы у вас уйму времени — научиться бегло читать по-гречески, — произнесла она. — И вам придется очень много и усердно трудиться.
— Я не боюсь учебы, мисс, если только вы дадите мне шанс, — ответил Дик. — У меня свободны все вечера после работы.
— А кем вы работаете? — осведомилась мисс Лэнгли.
— Кирпичником, — не моргнув и глазом, соврал ленивец Дик.
— Что ж, если мисс Харт, глава Поселения, сочтет это разумным, я готова попробовать в качестве эксперимента, — с сомнением проговорила Майра. — Вы не подождете меня минуту?
Она выпорхнула из комнаты и поднялась наверх, откуда до Дика донеслись приглушенные голоса. Вскоре она вернулась с двумя книгами в руках.
— Не хотите ли начать прямо сейчас, — спросила она, — или предпочтете прийти в другой раз?
— Лучше сейчас, если вам удобно, мэм, — он поднялся и последовал за ней через коридор в другую пустую каморку, где она придвинула два стула к столу.
Когда она открыла книгу на странице с алфавитом, Дик едва сдерживал смех, вцепившись в свой стул. Пожалуй, его чувства обострились бы еще сильнее, знай он, что его наставница в этот миг мысленно поздравляла себя с тем, что её ученик по крайней мере не принадлежал к числу тех, от кого разит за версту. Дик же насупил брови и заставил себя следить за её изящным указательным пальцем, ведущим его через все закорючки и изгибы от альфы до омеги.
Урок прошел на редкость успешно. Очень скоро Дик уже вовсю произносил довольно сложные слова, хотя и упорно игнорировал знаки ударения с упорством, которое стоило чудовищных усилий его собственному классическому университетскому чутью. Сияющая Майра Лэнгли закрыла книгу.
— Знаете, мистер Хопкинс, — сказала она, — мне кажется, вы — живое доказательство того, о чем твердят некоторые учителя ремесленных школ! Они утверждают, что развитие мелкой моторики рук невероятно помогает мозгу. Уж точно я никогда не видела, чтобы кто-то схватывал всё так быстро, как вы, — человек, который всю жизнь занимался тяжелым физическим трудом.
— Ну, мэм, на кирпичной кладке руки не больно-то развиваются, — отозвался Дик, собираясь уходить. Ему было велено вернуться во вторник вечером, зная первое и второе склонения так, чтобы они отскакивали от зубов.
Испытывая смешанное чувство вины и триумфа, он воровато прокрался в свои холостяцкие комнаты. Запихнув лохмотья «Хопкинса» поглубже в шкаф, он облачился во фрак, готовясь завершить этот вечер на балу у миссис Ван де Хэйвен.
Тем временем Майра Лэнгли увлеченно разглагольствовала в комнате мисс Харт перед восхищенным кружком девиц о поистине поразительных интеллектуальных способностях, скрытых в недрах рабочего класса — способностях, которым нужен лишь легкий толчок, чтобы расцвести.
И надо сказать, время пока не уличало её во лжи. Вторничные и пятничные вечера летели один за другим, а Хопкинс (который каждый раз поддавался искушению прийти «всего еще один разок») мчался по дебрям греческого языка на совершенно бешеной скорости. Майра даже сочла своим долгом предостеречь его от переутомления, не на шутку встревоженная его заявлением о том, что он никогда не ложится спать раньше часа ночи.
— Человек, который весь день тяжело трудится, как вы, мистер Хопкинс, — урезонивала она его, — не должен рисковать здоровьем из-за полуночных бдений. В конечном счете вы узнаете гораздо больше, если не станете так истязать себя прямо сейчас.
— Посмотрите на меня, мисс Лэнгли, — ответил он. — Я силен как бык. Разве я похож на человека, который переутомляется или готов протянуть ноги?
И в самом деле, он ничуть не кривил душой, являя собой прекрасный образец молодого американца, который в студенческие годы был первоклассным игроком в американский футбол.
Так они с ветерком мчались сквозь спряжения и синтаксис, и не успела Майра опомниться, как они уже вовсю штурмовали Ксенофонта.
— Знаете, мисс Лэнгли, чего я по-настоящему хочу, — говаривал он. — Я хочу читать Платона. Не охота мне долго топтаться на одном месте.
Мистер Хопкинс довольно быстро стал заметной фигурой в жизни Поселения. Эта среда, казалось, невероятно влекла его, и всякий раз, когда у него выдавался «выходной», он оказывался незаменимым помощником в самых разных делах.
Именно он помог мисс Лэнгли и мисс Харт организовать их знаменитый пикник, когда они повезли сорок оборванцев вверх по реке, в настоящую, дикую загородную глушь. Как бы без него девушки собирали этих ягнят, разбежавшихся в сорока разных направлениях? Именно он нашел Салли Макдэниэл после того, как та набрала полную охапку горечавок и принялась топтать остальные цветы, которых оказалось слишком много, чтобы унести. Свое поведение девчонка объяснила тем, что раз уж она не может забрать их домой, то и никому другому они не достанутся. Именно он подсел к Салли и попытался внушить ей мысль, что красота ценна сама по себе; при этом он проявил такие познания в ботанике, что Майра была прямо-таки благоговейно поражена. Кроме того, он водил ватагу мальчишек на озеро и учил их плавать. Он ходил повсюду и заманивал Бриджит и Пэдди, Ганса и Гретель на выставку проката предметов искусства, удерживая их внимание своими рассказами о картинах. У него даже был собственный класс, где он лихо размахивал гантелями.
Все это и многое другое он делал с такой готовностью, что всякий раз, когда Поселение оказывалось в затруднительном положении — нужно ли было починить дверную ручку или устроить разнос мусорному ведомству из-за антисанитарии в переулке, — звали именно мистера Хопкинса. Его манеры улучшались с поразительной быстротой, а после первого же визита его руки всегда были безупречно чистыми. Все девушки прониклись симпатией и уважением к этому высокому, атлетическому парню, который обладал необычайно острым умом и скрывал сердце джентльмена под своим неказистым пиджаком.
Часто Майра ловила себя на мысли, что, не знай она всего заранее, вряд ли бы догадалась, что он... ну, не совсем такой, как она сама. И все же в нем было что-то, что заставляло ее тревожиться. Когда они отправлялись в свои экспедиции, он то и дело озирался по сторонам с каким-то виноватым, вороватым видом, словно панически боялся быть узнанным. И его ни за что нельзя было заманить в Поселение в те часы, когда там можно было повстречать визитеров из «верхнего города» — светских кварталов. Майра много размышляла об этом; она заметила, что и все остальные обратили внимание на эту туманную, скрытную черту в его поведении. Неужели он совершил преступление и теперь пытается искупить вину, делая все возможное, чтобы помочь окружающим? Эта мысль будила в ней особенную нежность и сострадание к нему.
Но в середине зимы, как-то вечером, сразу после того, как они закончили чтение Платона, ей открылась ужасная правда. Он принес ей букет фиалок.
— Чтобы подсластить мертвые языки, — сказал он.
Майра сочла своим долгом возразить против этих неосязаемых новых отношений, которые постепенно зарождались между ними.
— Знаете, — мягко проговорила она, — я глубоко ценю вашу доброту и эти чудесные цветы; но право слово, я не думаю, что вам стоит делать подобные вещи.
— Я взял их у своего кузена, у которого есть оранжерея, — хмуро ответил он. И это было чистой правдой, поскольку по дороге в трущобы он безжалостно обобрал лучшие теплицы миссис Ван де Хэйвен. — Но даже если бы и нет, почему я не могу подарить вам цветы? Разве я чем-то отличаюсь от других мужчин? Вы можете смотреть на меня свысока, но при всей вашей мягкости в вас сидит сословное высокомерие, ничуть не уступающее спеси какой-нибудь французской маркизы. Вы бы ни за что не вызвались давать бесплатные уроки греческого молодому человеку из вашего собственного круга. Но вы полагаете, что сотканы из другой плоти и крови, нежели я, только потому, что я кирпичник. В глубине души вы все здесь смотрите на нас как на занятные экземпляры для вивисекции и опытов. Но вы прекрасно знаете, почему я провожу здесь столько времени. Наступит день, и я смету все эти искусственные барьеры — взорву их к чертям собачьим одной бомбой, и покажу вам, что мы с вами стоим на одной ступени!
Глаза Майры округлились от ужаса.
— У меня нет такого возмутительного чувства! — вскричала она. — Ни у кого из нас нет — просто у нас чуть больше денег, вот и всё! Но... о боже, что вы хотите этим сказать? Вы что... вы а-а-анархист?
— Да, анархист, — угрюмо подтвердил Дик. — И я сдержу свое слово: я взорву эту кучу ложных идей и самодовольных предрассудков, авторы которых думают, будто стоят на прочном фундаменте. Они еще увидят, что под ними заложен динамит!
С этими словами он поднялся и хмуро удалился. Надо сказать, он и сам начинал понимать, что его игра в Поселении зашла слишком далеко и пахнет отнюдь не шутками.
Что же до Майры, то она в глубокой печали поднялась в комнату мисс Харт, где три или четыре девушки как раз собрались перед сном поболтать. Они принялись было слегка подтрунивать над ней по поводу очевидной преданности Хопкинса, но Майра была слишком потрясена своим недавним открытием, чтобы отвечать в их легкомысленном тоне.
— Девочки, — торжественно произнесла она. — Я наконец поняла, что с ним не так. Теперь мне ясно, почему он так панически боялся быть узнанным и почему никогда не хотел ни с кем встречаться. Он сам мне во всем признался. Один Бог знает, в какие жуткие заговоры он втянут. Он — анархист!
Майра ушла к себе в постель совершенно несчастной и немного поплакала, прежде чем уснуть. На следующий день был её день рождения. Дождь лил как из ведра. Время словно застыло, и Майра чувствовала странное опустошение, занимаясь своими повседневными делами. Когда наступил вечер, мисс Харт упомянула о двух бедных больных женщинах, которым требовалась помощь, и Майра даже обрадовалась возможности развеять свою внутреннюю хандру, отправившись навстречу буре с миссией милосердия. Когда она вернулась, было уже совсем темно, а сама она промокла до нитки.
— Мы ждем тебя к ужину, Майра! — крикнула ей мисс Харт, пока та взбегала по лестнице.
— Не ждите, я спущусь, как только переоденусь во что-нибудь сухое! — отозвалась Майра.
Но едва она отворила дверь столовой, как застыла в полном изумлении. Тишину нарушил оглушительный грохот игрушечных пистолетов, хлопушек и дудение рожков, от которых у неё буквально перехватило дыхание, а глаза разбежались от столь неожиданного зрелища. Вся комната была задрапирована в пунцово-красный цвет. Стол покрывала ярко-алая скатерть, в центре высилась лампа под огромным красным абажуром, обложенная алыми гвоздиками. Омары, томаты, свекла, редис, клубника и красные леденцы составляли это причудливое праздничное меню, а от центра стола к углам зигзагами, подобно молниям, тянулись полосы желтой папиросной бумаги. Взгляд Майры упал на карточки, украшенные ухмыляющимися черепами и костями, которые отмечали каждое место. Едва стих шум игрушечных пистолетов, как её слух поразил хор, грянувший из уст собравшихся девушек, из которого она успела разобрать лишь слова:
«Работай-ботай, дурака валяй,
Валяй дурака, работай-ботай,
Пока не выйдет восьмичасовой денек!»
Все девчонки покатывались со смеху, а мисс Харт, отвесив шутливый глубокий поклон, воскликнула:
— Мы устроили для тебя небольшой анархистский ужин, дорогая! Нам показалось, что это самое то к твоему дню рождения!
Майра вспыхнула так, что её румянец мог поспорить с окружавшим их багровым великолепием, пока её торжественно провожали во главе стола. Она попыталась спрятать лицо, принявшись за чтение своей поздравительной карточки, стишок на которой начинался так:
«Моя бомба падает на стены дворцов
И взрывает старинные замки в пух и прах».
— Постыдились бы! — воскликнула Майра. — Вы можете сколько угодно называть этот ужин анархистским, но вы совершаете настоящее убийство, устраивая подобное!
Она честно попыталась включиться в последовавшее за этим веселье, исправно поднимая тосты и слушая речи; но едва ужин подошел к концу, она поспешила ускользнуть в свою комнату. Происходящее словно подвело её душевные метания к критической точке, заставляя лицом к лицу столкнуться с вопросами, которые она до сих пор усердно задвигала на задворки своего сознания. В яростных словах Хопкинса она расслышала гораздо более личный, глубокий смысл, нежели простое неповиновение существующему общественному строю. Смутное, тревожное предчувствие подсказывало ей, что между ними возникла куда более тесная связь, чем обычное человеческое сострадание. Она не сомневалась в его чувствах к ней. Но посмеет ли она навсегда отрезать себя от той сытой, привычной жизни, к которой привыкла? Или же ей стоит довериться своему мягкому влиянию, дабы навсегда выжечь из его разума этот горький анархистский дух, пустивший там корни? Но даже если этот дух исчезнет, сможет ли она — взращенная в утонченности мыслей и окружения — стать женой подённого рабочего? Майра была сиротой, обладала небольшим собственным состоянием, и речи о том, чтобы оскорбить чувства близких родственников, не шло. Это была сугубо личная проблема; но она гадала, сколько еще неведомых ей привычек и предрассудков с его стороны встретят её глухой стеной, как встретило это недавнее откровение о его искаженных взглядах на общество. С другой стороны, если она заставит себя отречься от него — от одной этой мысли сердце её пронзила острая боль, — не сделает ли она его ещё черствее и ожесточённее, чем прежде? И не покажется ли её бегство подтверждением того самого аристократического высокомерия, которое она так яростно отрицала? Прежде чем эта беспокойная ночь подошла к концу, Майра осознала главное: ей нужно время, чтобы всё обдумать. Ближайшее будущее определилось само собой. Короткий утренний разговор с мисс Харт уладил все формальности. Был вызван кэб, и к середине утра Майра уже уезжала из Гринбушского переулка с его хаосом и перенаселенным бытом, увозя с собой воспоминания об искренней и счастливой работе, — уезжала обратно, в тот иной мир безмятежной элегантности, что лежал совсем неподалеку.
Миссис Уортон встретила её с распростертыми объятиями.
— Я просто ужасно переутомилась, — объяснила Майра. — И подумала, дорогая миссис Уортон, что вы, быть может, позволите мне провести у вас небольшой отпуск, прежде чем я снова вернусь к своей работе.
— Дитя мое! — воскликнула добросердечная матрона. — Я бы лишь желала, чтобы ты навсегда бросила свои трущобы и осталась со мной. Ты похожа на бледную тень. Глаза совсем обвела чернота. Я боюсь, что эти ужасные люди со свету тебя сживут.
— Право слово, эти тени — лишь следствие одной бессонной ночи, — запротестовала Майра. — Вот увидите, завтра я снова буду цвести пуще прежнего.
— Сей же час выпьешь чашку бульона и отправишься в постель! — решительно заявила миссис Уортон. — Ведь я не могу ждать твоих роз до завтра. Как раз сегодня вечером я устраиваю званый ужин, и ты просто обязана стать моей главной, ослепительной звездой.
— Но, миссис Уортон, — взмолилась девушка, — я никак не могу явиться на ваш ужин в таком виде. Это разрушит всю вашу идеальную рассадку, если к гостям внезапно вклинится лишний человек.
— Вздор! — отрезала миссис Уортон. — Неужели ты думаешь, что меня остановит столь пустяковая проблема? Я просто отправлю записку в клуб, и у тебя на вечер появится самый восхитительный кавалер в городе — настоящий Прекрасный Принц, дорогая: богатый, умный и пленительно ленивый.
Образ бедного рабочего, борющегося с суровыми обстоятельствами, вновь восстал в мыслях Майры, резко контрастируя с нарисованной миссис Уортон картиной. Однако вскоре её уже уложили на удобный соф и она погрузилась в сон, в котором позабыла и о человеке праздном, и о человеке труда. Тем временем миссис Уортон сидела за своим письменным столом и выводила следующие строки:
«Мой дорогой Дик! Для сегодняшнего небольшого ужина мне самым неожиданным образом не хватает одного кавалера, и я считаю себя счастливицей, имея такого надежного друга, как ты, готового прийти мне на выручку. Ты не останешься без щедрой награды, ибо в пару тебе достанется самая прелестная девушка в городе. Уж если это тебя не привлечет, то, право, моя дружба бессильна. Искренне твоя, Мэри С. Уортон».
После полудневного сна Майра немного припоздала с туалетом; но когда она наконец оделась, то взглянула на себя в зеркало с тихим, изумленным восторгом. Она так долго отсутствовала в этом мире, что почти позабыла, как выглядит в сиянии мерцающего газа. Она приподняла свою обнаженную руку и поцеловала её в каком-то экстазе от её мягкости и округлости.
Ужин был на грани того, чтобы о нем объявили, когда она вошла в гостиную. Едва миссис Уортон представила ей мистера Мориса, Майра бросила один быстрый взгляд на безупречного молодого человека во всем великолепии его вечернего убранства, и комната, казалось, поплыла у неё перед глазами. Почувствовав, что ей сейчас жизненно необходима точка опоры, она приняла предложенную им руку. И лишь когда они уселись за стол, она осмелилась украдкой еще раз взглянуть на него, чтобы убедиться, что зрение её не обманывает. Он пристально смотрел прямо перед собой, уголки его усов едва заметно и нервно подергивались, а на лице читалось некое веселое беспокойство.
Миссис Уортон взглянула на них с дальнего конца стола с величайшим неудовольствием. У неё ведь были собственные приятные грезы на счет того, чтобы свести их вместе. «Майра, — думала она про себя, — с её красотой, энергией и благородством целей — как раз та девушка, что способна очаровать Дика Мориса и сделать из него настоящего, стоящего человека». И вот они сидят в полном молчании: Майра, очевидно, чувствует себя не в своей тарелке и совершенно рассеяна, а Дик — впервые в своей жизни — не делает ни малейшей попытки выказать любезность и понравиться красивой женщине!
Так, в полном молчании, прошли устрицы. И лишь когда Майра принялась мучительно сражаться с супом, который, казалось, вот-вот застрянет у неё в горле, Дик наконец набрался мужества и прошептал:
— Боюсь, моя бомба взорвалась слишком рано, мисс Лэнгли.
Майра высокомерно вскинула голову:
— Осмелюсь предположить, что для вас всё это выглядит просто очень ловким трюком, — отрезала она.
— Возможно, всё и началось из чистого озорства, — смиренно произнес Дик. — Но вы должны знать, что закончилось всё самым серьезным образом. Я бы бросил это занятие давным-давно, будь оно лишь банальной проказой. Вы ведь знаете старинную цитату о тех, «кто приходил зубоскалить, а оставался молиться»*.
Майра отчаянно пыталась сдержать жгучие слезы, подступившие к глазам, и не посмела ответить.
— Неужели мне никогда не получить прощения? — Дик заговорил совсем тихо. — Вы готовы отдать свою жизнь, помогая этим несчастным бедолагам в Гринбушском переулке. Неужели мой случай намного безнадежнее?
Внезапное чувство облегчения захлестнуло Майру. В конце концов, её драма оказалась вовсе не драмой. «Но по крайней мере, я могу устроить ему часок-другой суровых испытаний, прежде чем уступлю», — подумала она про себя. И вопреки всем своим филантропическим принципам, именно так она и поступила.

1900 год
________________________________________
*Примечание: Колледжские поселения (College Settlements) — популярное на рубеже XIX–XX веков благотворительное движение в США и Англии. Образованные молодые женщины из обеспеченных семей селились в бедных промышленных кварталах, чтобы открывать там бесплатные школы, библиотеки и помогать рабочим.
________________________________________
*Примечание: Дик цитирует знаменитую строку из поэмы Оливера Голдсмита «Покинутая деревня» (The Deserted Village, 1770) — „And fools, who came to scoff, remain'd to pray“ („И дураки, что приходили зубоскалить, оставались молиться“). В контексте рассказа это означает, что Дик пришел в Поселение ради шутки, но искренне влюбился.