Белая башня над рекой, чернокнижники и волонтёрски

До Любчи в Новогрудском районе я добрался сквозь густые полесские туманы. Ключ в моем кармане всю неделю напоминал о себе тихим металлическим звяканьем. И вот я стою на высоком левом берегу Немана. Перед моими глазами в глубокой ночной темноте возвышается Любчанский замок. Уютный оборонительный комплекс, построенный в XVI веке. Его белоснежные, недавно кропотливо восстановленные Ключевая (Въездная) и Угловая башни, зеркально отражаются в тихой воде реки. На часах ровно полночь. Вокруг замка шумит вековой парк, и воздух пахнет свежей речной прохладой и буйно растущей травой. Белая Въездная башня с ее шатровой крышей выглядит в лунном свете как декорация к старой рыцарской сказке. Замок кажется абсолютно мирным, но я знаю, сколько тайн скрывают эти стены.
– Ну и где ты, любчанский лодочник? – негромко позвал я в темноту парка. – Замок аккуратный, башни белые, но ворота, как обычно, закрыты.
– Ворота закрыты только для тех, кто приходит без приглашения, – раздался знакомый, бархатный баритон прямо со стороны замкового вала.
Я обернулся. Кот сидел на массивном дубовом бревне у подножия Въездной башни. На этот раз на его голове красовалась крошечная, уморительная бархатная шапочка-берет со шёлковой кисточкой, какую в XVI веке носили учёные люди и писари Великого Княжества Литовского. Зеленые глаза хитро щурились в лунном свете.
– Я вижу, твой гардероб адаптируется под местный колорит. Теперь ты у нас любчанский летописец или подмастерье у местных строителей?
Кот изящно поправил лапой берет на ухе.
– Бери выше. Мой пращур в шестнадцатом веке занимал официальную должность Главного библиотекаря и архивариуса при дворе пана Яна Кишки. Лично каталогизировал труды первых любчанских ариан и следил, чтобы мыши не покушались на редкие пражские издания. Так что этот двор для меня является филиалом личного кабинета. А вот ты со своими блокнотами выглядишь здесь как заезжий студент, который проспал лекцию по истории фортификации.
Я улыбнулся.
– Ладно, господин архивариус. Но замок ведь долгое время был в руинах, и его буквально по кирпичику восстанавливали современные волонтёры благотворительного фонда. Как ты собираешься оживлять тут историю, если здесь половина стен воссоздана трудом наших современников?
Кот плавно спрыгнул на траву вала.
– Современный кирпич сделан по старинным чертежам и замешан на той же любчанской глине. Он впитывает магию места ничуть не хуже вековых валунов. Стоит лишь правильно попросить. Гляди на реку и держись за карманы. Любча умеет удивлять тех, кто считает её тихой провинцией.
Кот резко ударил правой лапой по замковой земле.
В ту же секунду тихий шум Немана превратился в оглушительный всплеск. Замковый ров наполнился водой, а на оборонительных валах из темноты соткались призрачные палисады – деревянные стены-городни XVI века. Окна Белой башни вспыхнули ровным, синеватым светом алхимических огней. Изнутри двора донесся глухой стук первого любчанского печатного станка и приглушенные споры философов-ариан на латыни и старобелорусском. Древняя Любча Кишек и Радзивиллов восстала во всем своем ренессансном величии.
– Прошу в обитель вольнодумцев и чернокнижников, – Кот взмахнул хвостом и уверенно направился к арке Въездной башни. – Начнем с пана Яна Кишки. Постарайся не спорить с его печатниками, они сегодня излишне фанатично относятся к чистоте шрифтов.
Мы перешагнули порог Въездной башни и мгновенно окунулись в сухую, пыльную атмосферу любчанского просвещения начала XVII века. Пространство первого яруса башни, залитое бледным призрачным светом, было заставлено массивными дубовыми столами. На них ровными рядами лежали стопки сохнущей плотной бумаги, а в воздухе тяжело плыл резкий, кислый запах типографской краски, копоти и свежего клея.
В центре зала, тяжело ухая и поскрипывая деревянными рычагами, работал огромный печатный пресс. Возле него суетились полупрозрачные мастера в кожаных фартуках и черных беретах. Точь-в-точь такой же красовался на голове моего Кота. Они лихорадочно перебирали свинцовые литеры, собирая текстовые матрицы.
– Ну вот, мы в самом сердце любчанского свободомыслия, – Кот грациозно запрыгнул на стопку свежеотпечатанных листов, аккуратно подогнув лапы, чтобы не смазать призрачные чернила. Его бархатный берет со шёлковой кисточкой сидел идеально. – Начало семнадцатого столетия. Любчанская типография была единственным местом в округе, где за смелую мысль тебя не сожгли бы на костре, а пустили бы в тираж.
Я почувствовал, как во мне снова просыпается гордость эрудита. Я подошел к печатному прессу, завороженно глядя, как свинцовая матрица опускается на чистый лист пергамента, и победно посмотрел на Кота.
– Да, Любча является великим местом для нашей культуры! – уверенно произнес я. – Именно здесь, под защитой магнатов Кишек, великий первопечатник Франциск Скорина открыл свою знаменитую типографию и напечатал первую на наших землях Библию, заложив основы всего белорусского книгоиздания! Скажи еще, что этого не было!
Кот, который в этот момент как раз намеревался изящно лизнуть лапу, замер. Он медленно опустил лапу, посмотрел на меня с таким глубоким, философским сокрушением в зеленых глазах, будто я только что попросил его перейти на вегетарианскую диету, и издал долгий, скорбный вздох.
– Мой дорогой писатель… – меланхолично протянул Кот, поправляя берет лапой. – Твоя неистребимая мания приписывать Франциску Скорине абсолютно все печатные станки от Бреста до Витебска когда-нибудь станет причиной моей хронической депрессии. Скорина в Любче? В семнадцатом веке? Ну помилуйте! Доктор Франциск скончался в Праге еще в 1551 году. То есть за полвека до того, как этот пресс вообще был собран из любчанского дуба.
Я смутился и потер шею.
– Ну хорошо… Скорина печатал в Полоцке и Праге, а здесь-то кто тогда шумел на всю Европу?
– Здесь шумел Петр Бластус Кмита, – снисходительно пояснил Кот, лениво помахивая хвостом. – Потрясающий печатник, поэт и новатор, которого пригласил сюда князь Радзивилл. Именно Кмита превратил Любчу в издательский феномен. Здесь выпускали медицинские трактаты, рыцарские романы, философские споры кальвинистов и ариан, и даже учебники. Скорина заложил фундамент, но Кмита построил на нем настоящую любчанскую медиа-империю. Впрочем, хватит дышать свинцовой гарью. Нам пора пройти во вторую башню, Угловую. Там нас ждет эпоха Радзивиллов и тайны, которые пахнут не чернилами, а настоящим алхимическим золотом. Идем.
Один из призрачных подмастерьев у пресса вдруг повернул к нам бледное лицо, протянул мне свежий, еще влажный лист с красивым латинским шрифтом и тихо прошептал: «Летапісец, не блытай вялікіх… Чытай Кміту…» На глазах лист растаял, превратившись в легкое облачко пыли, а мастера у станка начали медленно бледнеть, уступая место холодному сквозняку, потянувшему из переходов замкового двора.
Мы вышли во внутренний двор и направились ко второй, Угловой башне. Ночной Неман тихо шелестел внизу, накатывая мелкие волны на песчаный берег. Внутри башни призрачный свет приобрел странный, зеленовато-синий оттенок. На каменном полу сами собой материализовались странные реторты, медные кубы, стеклянные колбы и пучки сушеных болотных трав. В воздухе плыл тяжелый, едкий аромат серы и сушеной полыни.
Кот грациозно взбежал по деревянной лестнице и уселся прямо на массивный сундук, окованный стальными полосами. Его бархатный берет с кисточкой съехал набок, придавая ему вид слегка безумного средневекового профессора.
– Ну вот, мы в святая святых любчанской метафизики, – Кот заговорщицки прищурил зеленые глаза и лапой пододвинул к себе пустую стеклянную реторту. – Конец шестнадцатого века. Эпоха великого гетмана Кшиштофа Радзивилла по прозвищу «Перун». Человек он был суровый, военный, но, как и все Радзивиллы, страдал хронической нехваткой звонкой монеты для содержания личного войска. Мало кто знает, но именно в этой башне мой пращур помогал князю решать его финансовые кризисы с помощью... высшей алхимии.
Я остановился посреди комнаты, скрестил руки на груди и с явной иронией посмотрел на пушистого чернокнижника.
– Высшей алхимии? Серьезно? И что же они здесь перегоняли?
– О, это был гениальный секретный проект! – Кот важно расправил усы. – Мой предок вывел уникальную формулу. Они брали обычную зеленую тину из Немана, смешивали ее с порохом, болотной рудой и секретным кошачьим ингредиентом, а затем перегоняли всё это в этом самом медном кубе. На выходе получался чистейший сплав золота, из которого пан «Перун» тайно чеканил дукаты для выплаты жалованья своим гусарам! Если бы не мы, шведы взяли бы Любчу на тридцать лет раньше.
Я не сдержался и тихо рассмеялся, отчего призрачные колбы на столе мелко зазвенели.
– Золото из неманской тины? Кот, ну это уже сказки для младшего школьного возраста! Во-первых, Кшиштоф Радзивилл «Перун» был ярым, фанатичным кальвинистом. А кальвинисты, как известно, славились своим жестким прагматизмом, сухим расчетом и строгим отношением к закону. Они презирали суеверия, мистику и уж тем более алхимический бред. Во-вторых, «Перун» был блестящим полководцем, который брал трофеи в реальных боях под Кокенгаузеном, а не химичил в подвале. Ты снова всё выдумал, чтобы прикрыть тот факт, что Радзивиллы просто собирали налоги с любчанских купцов!
Кот ни на секунду не смутился. Он плавно поднялся на лапы, изящно поправил берет и посмотрел на меня с легким, философским сочувствием.
– Твой сухой исторический материализм когда-нибудь лишит тебя радости открытий, – Кот лукаво прищурился. – Разумеется, для внешнего мира князь Кшиштоф был строгим кальвинистом и суровым стратегом. Протестантский имидж обязывал! Но ты только представь, сколько стоило содержание наемной пехоты и закупка пороха. На одних налогах с любчанских лодок далеко не уедешь. И вообще, почему сразу «алхимический бред»? Назовем это средневековыми нанотехнологиями и экспериментальной металлургией! Ну хорошо, признаю, золото они из тины не добывали, они просто разработали здесь уникальный рецепт стойкой зеленой олифы для защиты деревянных палисадов замка от гниения, что сэкономило казне кучу денег. Но согласись, версия с золотыми дукатами звучит куда более по-радзивилловски!
В этот момент в глубине башни соткался величественный силуэт мужчины в тяжелых рыцарских латах и с гетманской булавой в руке. Он строго посмотрел на Кота, затем перевел взгляд на меня, сокрушенно покачал головой и медленно растаял, оставив в воздухе легкий запах порохового дыма. Алхимические реторты и колбы бесшумно исчезли вслед за ним, уступая место чистому речному воздуху, потянувшему из оконных проемов.
– Ну вот, сам гетман подтвердил, что экономия была колоссальной, – Кот самодовольно спрыгнул с сундука. – Нам пора выйти на оборонительный вал у самой реки. Туман над Неманом сгущается, а там нас ждет та, кто хранит главную лирическую тайну этих стен. Идем.
Мы вышли из прохладной Угловой башни на открытый гребень оборонительного вала. Прямо под нами, лениво шурша прибрежным камышом, катил свои темные воды Неман. Плотный речной туман поднимался от воды, укутывая подножие замка пушистым белым одеялом. Время словно остановилось. Над рекой не было слышно ни звуков проезжающих машин, ни лая деревенских собак, а только чистый, первозданный шум текущей воды.
Кот плавно шагал впереди по аккуратно уложенному дерну вала. Его бархатный берет теперь мирно покачивался на спине, удерживаемый шёлковым шнурком на шее.
– Присмотрись к той старой иве у самой воды, – Кот замер, указав хвостом в сторону речной излучины.
Из седой пелены тумана, прямо над обрывом, медленно соткался силуэт молодой женщины в длинном, струящемся платье из тончайшего черного шелка. Ее бледное, неземной красоты лицо было повернуто на север. Именно туда река уходила за горизонт. Она прижимала к груди призрачный платок и беззвучно шептала что-то весеннему ветру, а по ее щекам катились хрустальные слезы, которые, падая на траву, тут же превращались в капли утренней росы.
– Я… я читал про нее, – тихо произнес я, боясь спугнуть это хрупкое видение. – Это Черная Дама Любчи. Молодая княгиня Радзивилл, которая безумно любила своего мужа-гетмана. Когда он ушел на суровую Ливонскую войну с московитами и шведами, она каждую ночь поднималась на этот вал, всматриваясь в речную даль в надежде увидеть его флагманский лодочный караван. Но гетман погиб в жестоком бою, а несчастная княгиня от горя бросилась в холодные воды Немана прямо с этой башни. С тех пор ее дух обречен вечно ждать возвращения любимого…
Кот резко сел на траву, обернул лапы хвостом и посмотрел на меня с привычной, мягкой, но глубоко ироничной ухмылкой.
– Ливонская война… разбитые сердца… прыжки в Неман… – Кот сочувственно покачал головой. – Твоя неисправимая тяга заставлять каждую приличную шляхтянку топиться из-за мужчин когда-нибудь станет темой для отдельного психологического исследования. Какая трагическая мелодрама!
– Но ведь она стоит здесь и ждет! – упрямо указал я на черный силуэт у реки.
– Стоит и ждет, но совершенно по другому поводу, – снисходительно пояснил Кот, принимаясь аккуратно приглаживать усы лапой. – Во-первых, эта дама, вовсе не княгиня Радзивилл, а молодая панна Эльжбета из рода Кишек. Во-вторых, ее супруг ни на какой войне не погибал, он преспокойно заседал в Новогрудском сеймике и просто… задерживался на шляхетских банкетах, которые в те времена могли длиться неделями. Она караулила его у реки исключительно для того, чтобы устроить ему грандиозный семейный скандал прямо у ворот, пока он не успел протрезветь и спрятаться в библиотеке!
Я растерянно моргнул, глядя на призрачную даму. Та в этот момент как раз сердито топнула призрачной ножкой и скомкала платок в кулаке, явно подтверждая слова Кота.
– А в-третьих, – Кот посмотрел на аккуратную кирпичную кладку башен, восстановленных в наши дни, – здешние призраки бродят по стенам с огромным удовольствием вовсе не из-за древних проклятий. Они невероятно благодарны современным людям. Знаешь ли ты, что в конце двадцатого века этот замок был практически стерт с лица земли? Здесь оставались лишь жалкие, сиротливые огрызки башен. И если бы не обычные современные волонтёры, которые годами, за собственные деньги и своими руками, месили цемент, таскали кирпичи и по крупицам возвращали Любчу к жизни, этим призракам сегодня просто негде было бы устраивать свои ночные променады. Они здесь аплодируют каждому новому волонтерскому кирпичу!
Черная Дама у реки вдруг обернулась к нам. На ее бледном лице на секунду расцвела теплая, искренняя улыбка. Она сделала в нашу сторону легкий, изящный реверанс, ласково кивнула черному Коту и плавно растворилась в наплывающем тумане, оставив в воздухе тонкий, едва уловимый аромат свежеиспеченного хлеба и речной мяты.
– Ну вот, – Кот самодовольно поправил берет, Который снова оказался на его голове. – Время вышло. Наша большая замковая Одиссея подошла к концу. Взгляни на горизонт. Рассвет в Любче не ждет даже летописцев.
Первые прямые лучи солнца пробили густой речной туман, окрасив Белую башню Любчанского замка в нежно-кремовый цвет. Призрачные деревянные стены-городни XVI века мгновенно растаяли в воздухе, словно их и не было. Стук печатного станка Кмиты и споры арианских философов затихли.
Замок Любча снова превратился в тихий, аккуратный и уютный комплекс, восстановленный руками современных волонтёров. С реки потянул легкий утренний ветерок, принесший звуки просыпающейся деревни.
– Ну что, писатель, – Кот сидел на самом краю оборонительного вала, жмурясь на яркое утреннее солнце. – Наш любчанский променад окончен. Правду про Кмиту ты теперь знаешь, волонтерский цемент оценил, семейные тайны рода Кишек раскрыл. Надеюсь, твой рюкзак выдержит тяжесть последней главы.
– Мой рюкзак выдержит всё, Кот, – искренне улыбнулся я, застегивая куртку. – Эта ночь у Немана была по-настоящему поэтичной. Спасибо тебе.
Кот, по своему неизменному обыкновению, бесшумно исчез, когда я отвернулся буквально на секунду, чтобы поднять с травы упавшую ручку. Его бархатный берет со шёлковой кисточкой растаял в золотых лучах солнца.
Но на том самом месте, где он только что сидел, на сочной зеленой траве вала лежал необычный предмет. Это был изящный, тускло поблескивающий хрустальный флакон из-под старинных французских духов. Внутри него вместо парфюма лежал плотно скрученный листок глянцевой бумаги, на Котором изящным каллиграфическим почерком было выведено всего два слова: «ЖИЛИЧИ. БУЛГАКИ».
Я бережно поднял этот хрустальный привет из прошлого, спрятал его в нагрудный карман к талеру Сапег, наконечнику стрелы и свинцовой печати, после чего уверенно направился к машине.
– Жиличи... Дворец Булгаков. «Белорусский Версаль». Нас ждет пышный девятнадцатый век с роскошной лепниной.