Десять просмотров

ПАЗик временами трясло. Было душно, но окна не открывались. Их заклинило намертво. Стекла в серой, засохшей грязи — видно, с прошлых выездов не мыли. За окнами тянулись заросли борщевика да редкие столбы. Земля серая, выжженная.

Я сидел у окошка, дремал. Нас набралось человек десять — газетчики, телевизионщики, пара блогеров из районов. Ехали в Андреевку. Там школу покрасили и мост через речку подлатали. Надо написать духоподъемный репортаж к началу учебного года. Всем все равно. Но ехать надо. 

Впереди, на самом удобном месте, развалился Женька. Евгений. Репортер с областного канала. При галстуке, волосы уложены. На соседнем сиденье дрых оператор. Оператор потрепанный и усталый, в жилетке со ста карманами. Интересно, почему операторы во всех регионах страны носят такие жилетки. И где они их только берут… Огромную камеру прижал к себе и обнимал, как бабу. Весь мир уже на телефоны снимает — и качество лучше, и скорость. А тут целая экспедиция: оператор, штатив, камера килограммов на пять, сумки с аккумуляторами. Ради двух минут в новостях. Которые никто не смотрит.

Я смотрел на Женьку и думал: сколько ж мы так будем? И зачем?
Автобус подпрыгнул на колдобине. Женька головой об стекло приложился. Выругался сквозь зубы.
Потом дорога стала ровнее. Тряска стихла. Я встал, перебрался поближе, на свободное место напротив.

— Готов к труду и обороне? — спросил я для затравки.
Женька глаз приоткрыл.
— А, — буркнул. — В трудах.
— Пошли назад. Почитаем, — предложил я. — Запасся по старинке немного.
— Узнаю старую кавалерию, — эхом отозвался Женька.

Мы перешли на последний ряд. Никто не обратил внимание. Я достал фляжку. В такие поездки у нас было принято наливать в них … (вырезано цензурой). Сегодня традицию никто уже не помнит и не чтит. Но этому нас учили в конце девяностых мэтры местной журналистики.
— Спал? — спросил я.
— Дремал. До моста еще час. Чего зря глаза пялить?
Мы по очереди приложились… (вырезано цензурой). 

— Правильно, — согласился я. — Красота за окном. Смотреть не на что.
Кивнул на грязное стекло.
Женька усмехнулся. Но усмешка вышла какая-то дерганая, невеселая.
— А ты чего такой кислый? — спросил я. — Не выспался?
— Выспался, — протянул он. — Да от этого не легче. До часу ночи вчера сюжет монтировал. Про уборку снега.
— Снега? — переспросил я. — В августе?

— На архивном видео, — отрезал Женька. — Начальство сказало — вставить в обзор по подготовке к зиме. Асисяю нашему показать, что мы не зря хлеб жуем. Пусть видит — работа кипит круглый год.
Хмыкнул.
— Асисяю? — переспросил я. — Это… А! Технократу!
— А про кого же, — усмехнулся Женька. — Про Асисяя. Прикинь, мы ему каждый вечер на специальную флешку программу и все сюжеты вечернего выпуска скидываем. Водитель приезжает и забирает. В резиденции то интернета нет.
Он поправил галстук, отвернулся к окну.
Я смотрел на него. Что-то в нем было не так. Всегда Женька держался важнее. Грудь колесом, голос начальственный. А тут — сник. Лицо серое, мешки под глазами. Как будто не спал неделю. Вроде как похудел даже. Давно его не видел. У нас разные дорожки по жизни. Я ближе к простому народу и темам. Он трется в верхах.

— Слушай, — сказал я осторожно. — Давно тебя знаю вроде. Ты всегда такой был? Или притомился? Откуда уныние и скепсис.
Женька дернул плечом.
— Какой?
— Подавленный какой-то.

Он не ответил. Долго смотрел в окно. Потом вдруг резко повернулся ко мне. Глаза злые, блестят.
— А ты помнишь, как мы в девяностых работали?
— Помню, — пожал я плечами. 
Протянул ему (вырезано цензурой). Мы сделали еще по глотку.

— Помнишь? — переспросил он. — Помнишь, как к мэру в кабинет входили? Ногой дверь открывали. Без стука. А он вставал, руку жал. Чай. Кофе.   
— Помню, — кивнул я.
— А сейчас? — выдохнул Женька. — Сейчас я как школьник. Лысеющий школьник. Любой чих согласовываю. Пишу какие-то письма и запросы через пресс-секретарей.

Он говорил все быстрее, шепот нарастал. Автобус грохотал. Нас никто не слушал. 
— Тише, — перестраховался я.
— Пусть спят, — махнул рукой Женька в сторону оператора и блогеров. — Моему вон все равно. Он в этом автобусе уже сто лет дрыхнет. Ему заплатили три копейки — он снял. А кто посмотрит? Кому это надо?
Я молчал. Ждал.

— Ты знаешь, — заговорил Женька снова, но уже тише, будто сам с собой, — мы сюжеты делаем. С утра до ночи. Про школу, про мост, про ферму, про дороги. Оператор бегает, штатив таскает. Я текст придумываю, чтобы красиво звучало. «Наша область развивается», «растут показатели». Монтируем до полуночи. В эфир ставим.
Он замолчал. Посмотрел на меня странно — как будто проверял, слушаю ли я.
— И что?
— Ничего, — ответил он. — Пустота. Телевизор никто не смотрит. Даже бабки. Они теперь по планшетам сидят и в соцсетях открытки постят к праздникам. А наши репортажи — для галочки.

— Ну, все-таки, — сказал я. — Кто-то же смотрит. Бюджетники.
— Бюджетники? — переспросил он зло. — Ты смеешься? Они дрожат, трясутся, чтобы место не потерять и зарплату свою получить. А что в регионе в целом происходит им ехало-болело. 
— Даже ваша пропаганда?

Он достал из кармана телефон, открыл какую-то страницу. Протянул мне.
— Глянь. Наш канал в интернете. Вот сюжет про новую спортплощадку. Вчера выложили.
Я посмотрел. Цифра просмотров — семь.
— Семь, — сказал я.
— Семь, — эхом отозвался Женька. — Хвост собачий, и тот больше наберет. А теперь глянь другой. Вот про уборку картошки. Два дня назад.
Я пролистал. Четырнадцать.

— Четырнадцать, — сказал я.
— Четырнадцать, — повторил он. — И это через несколько дней. А обычно — десять. Не десять тысяч. Десять! На пальцах пересчитать зрителей. И даже знаю этих зрителей по именам, вероятно.
Я вернул ему телефон. Женька убрал его в карман.
— Это еще что, — продолжил он, не глядя на меня. — Ты знаешь, сколько стоит один мой сюжет?
— Ну, — замялся я. — Гонорар?
— Гонорар, — усмехнулся Женька. — А ты посчитай! Оператор. Камера. Монтаж. Аккумуляторы. Свет. Командировочные. А еще шеф-редактор, монтажер. Да много всего вокруг. Получается — тыщи. И все из бюджета. И все ради минуты эфира.
— Тыщи? — переспросил я.
— Тыщи! — отрезал он. — Минута! А кто это видит? Скажи мне. Кто?
Он ткнул пальцем в мой телефон.

— У тебя вон. Ролик про кота набрал сколько? Ты показывал. Пятьдесят тысяч.
— Сорок, — поправил я. — Там кот на дерево залез, пожарные снимали.
— Вот, — сказал Женек. — Кот на телефон — сорок тысяч. А моя работа, где я жизнь положил, — десять просмотров. И те — чиновники по долгу службы и контроля ради. 
Замолчал. Глянул в окно. За окнами все та же серая земля да борщевик.
— А помнишь, — сказал он вдруг тихо, — как в начале нулевых по утрам вечерние выпуски новостей люди на остановках обсуждали и в курилках? Репортажи эмоции вызывали. Да и мы верили.
— Во что? — глупо переспросил я.
— Не знаю, как ты, а я верил… в правду и в пользу. Пафосно и наивно? Дурак был. Но это так.

Он повернулся ко мне. Глаза уже не злые, а пустые.
— А теперь, — сказал он, — сюжет этот нужен одному зрителю. Он кнопоньку ткнет в ноутбуке своем, посмотрит и останется доволен — все работают и его хвалят.
— А может, все еще изменится? — спросил я неуверенно.
— Не изменится, — отрезал Женька. — Меняется только одно. Мы стареем. А этот… Асисяй наш… Ну уберут его. Поставят другого. Он скажет: «А кто это? Уберите его, возьмите молодого. Пусть снимает на телефон».
Автобус дернулся. Замедлил ход.

Я выглянул в окно — грязное, в разводах. Впереди показался серый мост, бетонные опоры, свежая краска на перилах. И люди. Чиновники. В белых касках. Ждут.
— Приехали, — сказал я.
Женька выдохнул. Раз — и на лице улыбка. Профессиональная, казенная. Глаза ожили, но мертво.
— Колян, — толкнул он оператора. — Вставай, соня. Приехали. Расчехляй.
Оператор заворочался, протер глаза. Начал собирать штатив, камеру, сумки.

Женька поправил галстук, пригладил волосы. Встал, отряхнул пиджак.
— Ну, — сказал он бодро, — пошли. Школу показывать, мост. Нести ложь в массы.
Он шагнул к двери. Остановился. Глянул на меня.
— Ты идешь? — спросил.
— Я подойду.
Женька кивнул, вышел из автобуса. Я слышал, как он заговорил с чиновниками — громко, уверенно, со смехом. «Приветствую! Да, трясло нас, трясло, но доехали! Ну что, показывайте вашу красоту!»
Дверь закрылась. Автобус продолжал урчать. 
 
Я остался один. Смотрел в грязное стекло. Там, за ним, Женька уже брал интервью у главы района. Улыбался. Кивал. Оператор суетился. Мне то что, сделаю потом пару кадров на смартфон и все.
Открыл (вырезано цензурой). Допил остатки. Посмотрел на свои туфли, которые утром начистил. Сейчас выйду на улицу и весь изгваздаюсь.
— Да заглуши ты его уже, — крикнул водителю.
Двигатель чихнул и смолк. В салоне стало совсем тихо.