Канцона Осипа Мандельштама

                «Канцона»  Осипа Мандельштама
   
    В мандельштамоведении повелось представлять «Канцону» О.Э. Мандельштама   едва ли не самым еврейским произведением Осипа Эмильевича.

    Особняком выделяется комментарии Н.Я. Мандельштам (если вы, читатель, заметили, я стараюсь вообще не использовать её комментарии к стихам О.М. как явно уводящие от сути произведений).

    «Еврейская тема — ключевая в понимании стихотворения. Имплицитно она задана уже в первой строфе, поскольку банковское дело и ростовщичество связано в общественном сознании прежде всего с еврейством».
(Г. Амелин «Миры и столкновения Осипа Мандельштама»)

    Л.М. Витгоф пространно цитирует Тору и псалмы Давида, –   у него «золотые пальцы краснодеревца» –  Зевса «приводят на память ковчег, построенный Ноем по прямым указаниям, почти чертежам, Творца из дерева «гофер».
 Витгоф Л.М. «О «начальнике евреев» и «малиновой ласке» (два шага на пути к пониманию «Канцоны» О. Мандельштама)»

    «Формула тройного освящения сохраняется и в современных еврейских молитвах, наверняка известных Мандельштаму, раз он ходил отроком в синагогу».
(Наум Вайман «Преображение Мандельштама»)

    Когда не понимаешь, о чем текст, но есть внутренняя установка на иудаизм и сионизм Мандельштама, какое-то его «преображение»,  нетрудно подобрать в обилии разнообразных «авторитетов» материал, подтверждающий первоначальное убеждение. И уже не смущает присутствие в тексте Зевса, храмовников базальта, –  тут главное – написать пространнее, задавить эрудицией, замутить мидрашем. Разбирая «Канцону» Г. Амелин и Наум Вайман от имени О.Э. Мандельштама сказали много больше того, о чем высказался   О.Э. Мандельштам в своем произведении.

    Об изысканиях Г. Амелина достаточно сказать, что если Наум Вайман, разбирая в «Канцону»,  отталкивался от «Путешествия в Армению», то Г. Амелин опирается на опечатку (Sic!) в тексте «В хрустальном омуте какая крутизна!» (1919 год), где при первой публикации вместо «как Палестрины песнь», было напечатано «как Палестины песнь».

    Я готов согласиться с тем, что «несчастный» Мандельштам наверняка не знал, не читал, не слышал и пятой части того, что за свою жизнь узнали, увидели, услышали, прочитали Г. Амелин, В. Мордерер, Наум Вайман, Л.М. Витгоф и прочие, только:
«Убеждения – более опасные враги истины, чем ложь»
(Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла»)

    Еврейская тема действительно присутствует в «Канцоне», но каким образом? в качестве чего?  и что она дает для понимания смысла произведения?

    Изложу своё видение, сосредоточившись на том, что, по моему мнению, послужило толчком к написанию «Канцоны».

                Канцона
              Неужели я увижу завтра —
              Слева сердце бьется, слава, бейся!—
              Вас, банкиры горного ландшафта,
              Вас, держатели могучих акций гнейса?
            
              Там зрачок профессорский орлиный,—
              Египтологи и нумизматы —
              Это птицы сумрачно-хохлатые
              С жестким мясом и широкою грудиной.
            
              То Зевес подкручивает с толком
              Золотыми пальцами краснодеревца
              Замечательные луковицы-стекла —
              Прозорливцу дар от псалмопевца.
            
              Он глядит в бинокль прекрасный Цейса
              Дорогой подарок царь-Давида, —
              Замечает все морщины гнейсовые,
              Где сосна иль деревушка-гнида.
            
              Я покину край гипербореев,
              Чтобы зреньем напитать судьбы развязку,
              Я скажу «села» начальнику евреев
              За его малиновую ласку.
            
              Край небритых гор еще неясен,
              Мелколесья колется щетина,
              И свежа, как вымытая басня,
              До оскомины зеленая долина.
            
              Я люблю военные бинокли
              С ростовщическою силой зренья.
              Две лишь краски в мире не поблекли:
              В желтой — зависть, в красной — нетерпенье.

                26 мая 1931

    Алиса  подсказывает, что канцона (кансона) — лирический жанр средневековой поэзии трубадуров, лирическое любовное стихотворение, посвящённое темам рыцарской любви. Буквально означает «песня».

    По форме «Канцона» Мандельштама  не канцона и не песня. «Любовь» в ней высказана только к военным биноклям. Принято считать, что стихотворение «о зрении».

    Но если О.М. определил жанр «Канцоны» как лирическая песня, то должна быть возлюбленная, объект, к которому обращается «лирический герой». Так?
   
    У Н. Ваймана и Г.Амелина это Палестина, Иудея, Галилея – что-то из них или все они вместе – Израиль.

    «Зрение поэта, слагающего песнь еврейскому народу, преображает затверженную и отверженную лаву привычных образов еврейства в ландшафт будущей славы. Какой – пока неясно».
(Амелин, Мордорер. «Миры и столкновения Осипа Мандельштама. Философия и литература. «Канцона»)
 
    Предлагаю другую кандидатуру –  не Палестину, не Иудею и не Израиль.
 
    Хотя датировка «Канцоны» наверняка не совпадает с периодом написания произведения, именно «Канцона» открывает цикл стихотворений О.Э. Мандельштама, отзывающихся на творчество М.И. Цветаевой.
 
    В «Канцоне» О.Э. Мандельштам принимает вызов М.И. Цветаевой, которая в числе других   «вербует» его « для новых чум, для семилетних боен»:
    «Итак, Осип Мандельштам, сбросив пурпур, предстал перед нами как человек: от него отказавшись, поэт - человек как я. Равные данные. Победи меня одним собою»
(М. Цветаева «Мой ответ Осипу Мандельштаму. Проза поэта» 1928 г.).

    «Если бы Вы были мужем, а не «….», Мандельштам, Вы бы не лепетали бы тогда в 18 году об «удельно-княжеском периоде» и новом Кремле, Вы бы взяли винтовку в руки и пошли сражаться. У Красной Армии был бы свой поэт, у Вас – чистая совесть, у Вашего народа – еще одно право на существование, в мире – на одну гордость больше и на одну низость меньше». »
   (М. Цветаева «Мой ответ Осипу Мандельштаму. Проза поэта» 1928 г.)

    В этом абзаце  есть напоминание событие, вызывающем у Мандельштама стыд :
               
                Замолчи! Я не верю уже ничему
                Я такой же как ты пешеход
                Но меня возвращает к стыду моему
                Твой грозящий искривленный рот.
               
(О. Мандельштам «За гремучую доблесть грядущих веков...» (черновик) )
 
    М.И. Цветаева своей бескомпромиссностью и своим напором буквально вынудила О.Э. Мандельштама объясняться («преобразиться» по Науму Вайману).  Пребывание в Армении вернуло вдохновение, но пищу для творчества дает нечто иное:
 
    «Нет лирики без диалога»  – написал О.М. в статье «О собеседнике», определившись, в намерении найти собеседника в астрономически далеком будущем. Но на практике выбрал отзывчивого собеседника.
               
    Вспоминаем, что О.Э. Мандельштам искал друга-врага, равного, с которым сразиться честь, а М.И. Цветаева  была весьма боевитой в творчестве, –  и в этом она достойный соперник любому.

    «Словом, войска перешли границу. Такого-то числа, такого-то года я, никто, открывала военные действия против - Брюсова.»
       (М.И. Цветаева «Герой труда» 1925 год)

              Евгению Багратионовичу Вахтангову

              Серафим – на орла! Вот бой! —
              Примешь вызов? – Летим за тучи!
              В год кровавый и громовой —
              Смерть от равного – славный случай.
        (М. Цветаева “Серафим – на орла! Вот бой…” Москва, Вербное воскресенье 1918 года)

    Сопоставляя  строки «смерть от равного – славный случай» с мандельштамовскими « и меня только равный убьет», понимаешь, с кем «сражается»  О.Э. Мандельштам  в стихотворении «За гремучую доблесть грядущих веков…»

    И вся эта дружба, любовь, вражда Мандельштама и Цветаевой пронизаны символикой КОДА:

    «Мы не хотим пощады от наших лучших врагов, а также от тех, кого мы любим до глубины души. Позвольте же мне сказать вам правду! Братья мои по войне! Я люблю вас до глубины души; теперь и прежде я был вашим равным. И я также ваш лучший враг. Позвольте же мне сказать вам правду!»
                (Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)

    Датировка «Канцоны» 26-м маем 1931 года, по-моему, указывает на вечер в Париже, где Марина Цветаева представила свои воспоминания об Осипе Мандельштаме.
 
    В конце мая 1931 года в Париже прошел вечер, на котором Марина Ивановна читала «Историю одного посвящения» и стихотворения написанные Осипу Эмильевичу.
В письме 31 мая 1931года С.Н. Андронниковой-Гальперн М.Ц. пишет: «где – между нами – подбросила ему немало подкидышей – благо время прошло! (1916 г. – 1931 г.!)»,  –  из чего я делаю вывод о том, что немало стихотворений М.И. Цветаевой, посвященные О.Э. Мандельштаму, по настоящему не атрибутированы исследователями, как и возможные ответы на них О.Э. Мандельштама. М.Ц.

    Кто «автор целой породы» стихов М.И. Цветаевой, в которых никто её не узнает?

    «Вы смутно напоминаете мне одного моего друга прежних лет, автора целой породы моих стихов, в которых никто меня не признает, за исключением всей его породы, которая там узнаётся целиком. Но я не хочу говорить Вам о нем, я уже давно его забыла, поставила на нем крест…»
                (М.И. Цветаева «Флорентийские ночи»)




    Первоначально О.М. намеревался назвать свое стихотворение «География» – такое название указывало на эмигрантское издание евразийцев «Евразия», в котором печаталась М. И. Цветаева, –  затем отдал предпочтение «Канцоне»: хотя  по форм оно не канцона, но в нем О.Э. Мандельштам бросил (или подхватил) лучик  «Канцоны первой» из сборника «Костер» Н.С. Гумилева, где были строки  созвучные со строками М.И. Цветаевой, обращенными к О.Э. Мандельштаму.

                Ты мне осталась одна. Наяву
                Видевший солнце ночное,
                Лишь для тебя на земле я живу,
                Делаю дело земное.
          (Н.С. Гумилев «Канцона первая» <1918)

                На страшный полет крещу Вас:
                Лети, молодой орел!
                Ты солнце стерпел, не щурясь, —
                Юный ли взгляд мой тяжел?
          (М.И. Цветаева «Никто ничего не отнял…» февраль 1916)



                Неужели я увижу завтра —
                Слева сердце бьется, слава, бейся!— (О.М.)


    В первом (отклоненном) варианте:
               
                Как густое женское контральто -
                Слева сердце бьется, – слава, лейся! (О.М. черн.)

    У Г. Амелина: «Зрение поэта, слагающего песнь еврейскому народу, преображает затверженную и отверженную лаву привычных образов еврейства в ландшафт будущей славы»
 (Амелин, Мордерер «Миры и столкновения Осипа Мандельштама.  Философия и литература «Канцона»).

    Наум Вайман объясняет появление в «Канцоне» «банкиров горного ландшафта» и «держателей могучих акций гнейса» следующим образом:

    «Небожители, среди коих чает оказаться герой, названы «банкирами горного ландшафта», «храмовниками базальта» (в черновике), «держателями могучих акций гнейса». То есть, они и хозяева земли.<…>. В этой компании небожителей легко вообразить и поэтов: Мандельштам не забывал стихов Блока о «Данте с профилем орлиным»…»
 (Наум Вайман «Преображение Мандельштама»)

    Уловите логику Наума Ваймана: небожители –> банкиры –> «храмовники базальта» (в черновике), «держатели могучих акций гнейса»  –> хозяева земли –> поэты (Мандельштам)  –>  «Данте с профилем орлиным».

    Подтасовки, начавшиеся с «небожителей», продолжились «хозяевами земли», которых Наум Вайман своевольно присовокупил к тексту  О.Э. Мандельштама. Наума Ваймана не насторожило то, что О.Э. Мандельштам был категорически не согласен с расхожим представлением  о Данте, как о творце с чеканным «орлиным» профилем.
«У Блока: «Тень Данта с профилем орлиным о новой жизни мне поет».
    Ничего не увидел, кроме гоголевского носа!
    Дантовское чучело из девятнадцатого века! Для того, чтобы сказать это самое про заостренный нос, нужно было обязательно   н е   ч и т а т ь  Д а н т а.»
    (О.Э Мандельштам «Черновые наброски к «Разговору о Данте»)

    Не смутило Наума Ваймана и то, что «Данте с профилем орлиным» поместил банкиров, ростовщиков, процентщиков (по-русски – мироедов)  в седьмой круг Ада рядышком с компаниями богохульников и содомитов, о чем Осип Эмильевич прекрасно знал от самого Данта:

                «И я пошел еще раз над обрывом,
                Каймой седьмого круга одинок,
                К толпе, сидевшей в горе молчаливом.

                Из глаз у них стремился скорбный ток;
                Они все время то огонь летучий
                Руками отстраняли, то песок.

                Так чешутся собаки в полдень жгучий,
                Обороняясь лапой или ртом
                От блох, слепней и мух, насевших кучей».
       (Данте Алигьери «Ад. Божественная комедия» пер. М. Лозинского)

    Вернемся к тексту Мандельштама. В поэтическом словаре О.М. понятия «слева» и «слава» до появления в «Канцоне» не прослеживаются.  Поищем у М. Цветаевой, места, которые, возможно,  подсказали О.Э. Мандельштаму образный ряд: завтра – слева – слава – бейся.

    « Разовые аспекты правды. Просто – укол в сердце Вечности. Средство: сопоставление двух самых простых слов, ставших рядом именно так. (Иногда – разъединение одного тире!)»               
      (М. Цветаева «Правда поэтов» 1932 год)

               «Правой рукой под грудь,
               Левою – сердце вон!»
         (М. Цветаева «Царь-Девица» 1920 год)

               «И входит, и входит стальным копьем
               Под левую грудь – луч»
         (М. Цветаева «На красном коне 1921 год)

              «Да здравствует левогрудый ков…»
     (М. Цветаева «Так в скучном труженичестве дней…» 1922 год)

              «Сердце – слева,
              Месяц – справа,
                …………….

              Верста слева, верста справа,
              Верста в брови, верста в тыл.
              Тому песня, тому слава,
              Кто дорогу породил».
           (М. Цветаева «Молодец» 1922 год)

             «Сивилла – левая:
             Вдали от славы.
             Быть неким Сцеволой
             Довольно – правой.
             А всё же в ненависти
             Час разверстый
             Мы миру левую
             Даем – от сердца!
             А все же, праведным
             Объевшись гневом,
             Рукою правою
             Мы жилы – левой!»
       (М. Цветаева «Ладони» 27 апреля 1923)

            «Смерть с левой, с правой стороны –
            Ты.»
         (М. Цветаева «Поэма конца» 1924 год)

            «– Одна, а завтра две –
            На левом рукаве
            Нашивки не бесчесть!»
          (М. Цветаева «Перекоп» 1929 год)


               Вас, банкиры горного ландшафта,
               Вас, держатели могучих акций гнейса? (О.М.)

    В первом (отклоненном) варианте:
               
               Я увижу вас, храмовники базальта,
               Вас, держатели могучих акций гнейса.(О.М. черн.)


     «Для любителей словесной живописи книга Мандельштама, если не клад, так вклад».  (М. Цветаева «Мой ответ Осипу Мандельштаму. Проза поэта» 1928 г.).
 
    Итак «клад» и «вклад» – снова, как и в случае с «Неправдой», Мандельштам  используя словарь М. Цветаевой (в «Канцоне» банковско-ростовщический: «клад» и «вклад»),  обращает сказанное в его адрес против адресата.

    Этим же банковско-ростовщическим словарем О.Э. Мандельштам воспользовался в обращенном Цветаевой стихотворении «Оттого все неудачи…»:

                «Оттого все неудачи,
                Что я вижу пред собой
                Ростовщичий глаз кошачий –
                ……………….
                У того в зрачках горящих
                Клад зажмуренной горы,
                И в зрачках тех леденящих,
                Умоляющих, просящих,
                Шароватых искр пиры».


     То, что стихотворение «Оттого все неудачи…» перекликается с  творчеством М. И. Цветаевой помимо «ростовщической» терминологии, говорят заимствованные у неё образы «гора» и «шароватые искры» кошачьих глаз:

                «Ух! – Кто ж это так ухнул вдруг?
                Чья кошачья меж зубцов – голова?
                То пророчица великих разлук:
                Сова-плакальщица, филин-сова.
                Охорашивается, чистит клюв.
                Глаза желтые – янтарь шаровой»
               
             (М. Цветаева «Царь- девица» 1920 г.)

   (Попутно отметим, происхождение ещё одного «дикого образа»  О.Э. Мандельштама, который оказался не по зубам мандельштамоведам: «с кошачьей головой во рту»
(О.М. «За Паганини длинопалым…»), так «чья кошачья меж зубцов голова? »  (М.Ц. «Царь- девица»  )

    Кстати, Сергей Борисович Рудаков почти угадал в скрипачке О.Э. Мандельштама М.И. Цветаеву:

    «Вчера были на концерте скрипачки Бариновой (с Мандельштамом, бесплатно) – у нее невероятный, цветаевский темперамент, 22-летняя молодость и неартистическая живость. (Когда я это сказал, О. Э. удивился, откуда я мог так угадать действительное сходство с Цветаевой, когда я ее не видел. А ритмы-то стихов!)»
          (Э. Герштейн «Мемуары. (По письмам С.Б. Рудакова)»)



    Как  «гора» неминуемо уводит к Цветаевой, написавшей «Поэму горы» и описавшей её ландшафт, объяснять, только место и время читателя занимать, но я удосужусь:

                «Та гора была, как грудь
                Рекрута, снарядом сваленного.
                Та гора хотела губ
                Девственных, обряда свадебного

                Требовала та гора.
                – Океан в ушную раковину
                Вдруг-ворвавшимся ура!
                Та гора гнала и ратовала.

                Та гора была, как гром!
                Зря с титанами заигрываем!
                Той горы последний дом
                Помнишь – на исходе пригорода?

                Та гора была – миры!
                Бог за мир взымает дорого!
                Горе началось с горы.
                Та гора была над городом.
               (М. Цветаева «Поэма горы» 1924 г.)

                Дом на горе. – Не выше ли?
                – Дом на верху горы.
                ………………………………………..
                Тот час на верху горы
                И страсти. Memento – паром:
                Любовь – это все дары
                В костер, – и всегда – задаром!)»
                (М. Цветаева «Поэма конца» 1924 г.)


    Посредством образа горы М. Цветаева писала о любви:
    «Прибавлять к их житейской и душевной обремененности еще гору своей любви? Ибо, если не для любви - для чего же встречаться? На другое есть книги. И если не гора (беру во всех ее измерениях) - то какая же любовь?»
   (М. Цветаева «Герой труда, (Записи о Валерии Брюсове) 1925 г.),
 
делилась горем (горе горы): «Поэма горы», «Поэма конца»,

рассказывала о дружбе с М. Волошиным: «А у почтительных татар: – Гора Большого Человека»,

передавала тяжесть общения : «Асеев чужой. Что — еще раз поднимать эту глыбу чужести, еще эту гору волочь? Зачем? Хороший поэт? Есть книги! Душа? (предпол.) — В Царствии небесном все встретимся» (Из письма М. Цветаевой – Б. Пастернаку 19 ноября 1927 г.)

    Гора Цветаевой – больше, чем гора:
 
    «…Гора – божество. Гора разная. Гора умаляется до Мура (умиляясь им!). Гора дорастает до гетевского лба и, чтобы не смущать. Превышает его. Гора с ручьями с норами, с играми. Гора – это прежде всего мои ноги, Борис. Моя точная стоимость. Гора – и большое тире, Борис, которое заполни глубоким вздохом <…> На горе я не хуже горца…».
(М. Цветаева – Б. Пастернаку 1926 г.)

    «Моя точная стоимость» – и  опять отметим у  Цветаевой – политэкономию.

    Таким образом выходит, что банкиры горного ландшафта, держатели могучих акций гнейса и храмовники базальта – это те, кто читает, хранит, распространяет, обменивается с другими «держателями» произведениями М. Цветаевой.

    Первые поэтические сборники М. Цветаевой были опубликованы еще до её отъезда из СССР, некоторые  вещи она переписывала собственноручно и отдавала на продажу в книжную лавку, потом стихи, поэмы, драматические произведения, проза поэта различными путями: анонимными «оказионерами», корреспонденцией, через друзей, через вторые, третьи руки доставлялись из-за границы Б.Л. Пастернаку. «У меня хранилось около ста писем от неё в ответ на мои». (Б. Пастернак «Люди и положения») Большая часть писем М. Цветаевой утеряны, но и из того, что сохранилось можно узнать имена «храмовников базальта»: Б.Л. Пастернак, Н.Н. Асеев, И.Г. Эренбург, С.И. Кирсанов, А.И. Цветаева, Н.Н. Вильям… К ним смело можно добавить Т.В. Чурилина, А.Е. Крученых, П. Антакольского, чету Бриков. У С.Б. Рудакова по воспоминаниям Э. Герштейн так же была копия «Поэмы конца».
Насколько авторитетна, известна и почитаема М.И. Цветаева была в этом узком кругу ценителей можно судить из «отчетов» Б. Пастернака М. Цветаевой:

    «Между прочим, я Ваши тут читал. Цветаеву, Цветаеву, кричала аудитория, требуя продолженья».

    «На прошлой неделе я дал Асееву, который тогда тоже присутствовал, прочесть Поэму Конца и Крысолова в печатных оттисках. <…> Потом я ее слышал в его изумительном чтении на квартире Бриков. Лиля и Маяковский в Крыму. Асеевский ученик и любимец, Кирсанов, пальцы изъязвил чернилами, переписывая ее».

    «Нового Года, как праздника, тоже не будет. И я не возражаю, это тоже в порядке вещей. Однако я мечтал его встретить у нас и хотел встречать с Мейерхольдами и Белым и еще кое с кем: а потом, по легком охмеленьи и в разгаре шума, позвать несоединимых: Маяковского и Пильняка, скажем, или еще кого-нибудь. И мне представилось, что все мы пошлем тебе поздравленье, разными почерками, — прижжем и продымим и припечатаем донышком стакана; всегда найдется хоть один, без умысла, в ходе встречи залитый вином».

    «Асеев сказал: «Как она там может жить?» — и, странно, прибавил... «среди Ходасевичей».

    Почти наверное – О.Э. Мандельштам знаком с некоторыми письмами  Цветаевой, возможно, что «Канцона»  была написана на обещание, или в надежде, что О.М. представится возможность ознакомиться  с письмами и новыми произведениями М. Цветаевой.

     И, конечно же, О.Э. Мандельштам читал стихотворение М. Цветаевой 1923 года «Не надо её окликать…», в котором М. Цветаева обещает на поэтический оклик откликаться  мщением органной бури с высоты горной крепости.

                Не надо ее окликать:
                Ей оклик – что охлест. Ей зов
                Твой – раною по рукоять.
                До самых органных низов
               
                Встревожена – творческий страх
                Вторжения – бойся, с высот –
                Все крепости на пропастях! —
                Пожалуй – органом вспоет.
               
                А справишься? Сталь и базальт —
                Гора, но лавиной в лазурь
                На твой серафический альт
                Вспоет – полногласием бурь.
               
                И сбудется! – Бойся! – Из ста
                На сотый срываются... Чу!
                На оклик гортанный певца
                Органною бурею мщу! (М.Ц.)

                7 февраля 1923 года

    Из цветаевских «стали и базальта», думается мне, мыслились Мандельштамом «храмовники базальта».


                Там зрачок профессорский орлиный,—
                Египтологи и нумизматы —
                Это птицы сумрачно-хохлатые
                С жестким мясом и широкою грудиной. (О.М.)

    Г. Амелин считает (и довольно убедительно склоняет к своему мнению), что в этом четверостишье О.М. «контаминирует черты нескольких людей» (В.В. Розанова, ксендза И. Пранайтиса, А.С. Шмакова, В. Хлебникова) – так как все они антисемиты.
(Мое мнение – Хлебникова из этого списка лучше удалить, сразу бо не имел Велимир отношение ни к профессуре, ни к великодержавному черносотенству, ни к нумизматике).

    Н.Я. Мандельштам писала, что О.М. каким-то образом вдохновился старой армянской профессурой, которая не чета современным Мандельштаму филологам…

    У Наума Ваймана все еще проще:
    «А что касается «египтологов» и «нумизматов», то поэты как раз таки самые заядлые археологи, собиратели-накопители времени-истории-культуры. Мандельштам и сам «египтолог»
(Наум Вайман «Преображение Мандельштама. О стихотворении «Канцона»»)

    В доводах Г. Амелина (даже если он по большому счету ошибается) есть зерна истины, и вот почему. В одном из пассажей «Разговора о Данте», разъясняя образное мышление Данте, О.М. пишет:
 
    «Развитие образа только условно может быть названо развитием. И в самом деле, представьте себе самолет, – отвлекаясь от технической возможности, – который на полном ходу конструирует и спускает другую машину. Эта летательная машина так же точно, будучи поглощена собственным ходом, все же успевает собрать и выпустить еще третью. Для точности моего наводящего и вспомогательного сравнения я прибавлю, что сборка и спуск этих выбрасываемых во время полета технически немыслимых новых машин является не добавочной и посторонней функцией летящего аэроплана, но составляют необходимейшую принадлежность и часть самого полета и обуславливает его возможность и безопасность в не меньшей степени, чем исправность руля или бесперебойность мотора».

    Овладев этим свойством поэтической материи, – Мандельштам предложил его назвать «обращаемостью или обратимостью», – Осип Эмильевич загнал в межеумные тупики исследователей своего творчества.

    Г. Амелин увидел в «Канцоне» то, что близко и понятно ему.

    «О чем бы не говорил больной, он рассказывает о наболевшем и, прежде всего, о себе».
               
                Intermezzo

    Погром в Саратове начался 19 октября. Тогда был объявлен митинг на Театральной площади около дома Вакурова, где помещалось управление РУЖД, который явился сигналом и прологом еврейского погрома. Здесь собралась большая толпа служащих и рабочих. Один из ораторов (еврей по национальности) указал на эмблему двуглавого орла, который висел над аптекой Вейса неподалеку и говорил, что эта «хищная коронованная птица с жадно раскрытыми клювами и длинными, острыми когтями много веков терзало тело долготерпевшего русского народа, пила его кровь, вырывала из живого народного тела куски трепещущего мяса и ненасытно глотала их, убиваясь и захлебываясь кровью». «Теперь настало время – призывал оратор – положить конец власти и господству двуглавого крылатого жестокого зверя»
(Гальперин Р.И.«Бей жидов!»: Еврейский погром в Саратове 1905 года.
 
    В результате погрома, учиненного в Саратове, было убито девять евреев, ранено 124 (из них 66 – тяжело), совершено 11 поджогов, разгромлено магазинов и квартир – 168, задержано с награбленным имуществом – 100 человек. («Понять весь ужас их положения»)

    Так выглядит еврейский погром в Саратове по версии сегодняшних публикаций из Израиля.

    Однако по данным полиции документально установлено, за 19 – 20 октября в разных – местах города было убито 3 и 7 умерло в больнице, разгромлено 168 магазинов и квартир, ранено 124 человека, из которых 68 тяжело. А вот среди евреев убитых не было. Тяжело раненных, правда, оказалось 14 человек.
То есть в результате расследования и суда, где саратовских евреев представлял знаменитый саратовский присяжный поверенный Н.Н. Мясоедов, все погибшие (10 человек) были из «православного люда». А из 68 тяжело раненых, евреев – 14.
https://ist-konkurs.ru/raboty/2012/756-bei-zhidov
Ф. 409. Оп. 2. Д. 279.
Дело о представлении интересов Х.Орнштейна и других пострадавших во время Еврейского погрома 19-20.10.1905 г. в Саратове.

    Каким образом  по прошествии более века 10 убитые саратовских православных обратились в 9 убитых евреев, а к 14 тяжело раненым евреям прибавилось 52 тяжело раненых православных, которые, надо полагать, тоже  стали евреями здоровому человеку понять трудно.
    Один, не учтенный израильскими  журналистами, убитый и 2 списанных тяжело раненых православных – плата за обращение в иудаизм по прошествии века?

                * * *

    Но семитизм/антисемитизм, из которых исходит аргументация Г.Г.  Амелина и В.Я. Мордерер, даже если и имели место, являются только одним из «самостроящихся самолетов» Мандельштама, который в силу своих тревожных мыслей и ожиданий или в русле современного тренда «увидели» исследователи. Нам же предстоит разглядеть «самолет-матку», тот (по Бергсону) первичный порыв,  что своей энергией, запускает «обратимый» поэтический  образ Мандельштама, ведь, как известно: «совершенная мысль есть не та мысль, которая изображает до конца какой-нибудь предмет, а та, которая, оставаясь именно сама собою, производит тысячи других мыслей» (М. Мамардашвили «Лекции о Прусте»).

    В. Хлебникова из списка Мордерер-Амелина я исключил сразу.
    А.С. Шмаков не профессор и не нумизмат.
    В.В. Розанова – такой же юдофил, как и антисемит –  профессором не был, но его мы со счетов не сбрасываем, В.В. Розанов был учеником профессора И.В. Цветаева, отца М. Цветаевой, чьим детищем, делом всей его жизни стал Музей изящных искусств имени Александра III в Москве. В Аникварии музея, как и в Румянцевском музее, директором которого без малого десять лет был И.В. Цветаев, имелись кабинеты нумизматики. Чтобы наполнить коллекцию, в том числе и Египетского зала (первого зала первого этажа Александровского музея), И.В. Цветаев приложил неимоверные усилия и энергию: нашел, вытребовал средства, обосновал покупку и вывез коллекцию «петербургского Египта» В.С. Голенищева в Москву, объездив полсвета, побывал и в Египте.

    Только личность Владимира Ивановича Цветаева отвечает полному набору эпитетов: профессор, египтолог, нумизмат, но ни разу не антисемит.

    Профессором-историком, черносотенцем был дядя Марины Ивановны Цветаевой, Дмитрий Владимирович Цветаев. Первый тесть И.В. Цветаева, Д.И. Иловайский тоже был профессором-историком.  Он издавал журнал «Кремль», где продвигал идею о том, что революционным движением в России скрытно руководят поляки и евреи.
Ко времени написания «Канцоны» орлы над Московским Кремлем еще не были заменены звездами.

    Несомненно, что орлы естественно ассоциируются с самодержавием, монархизмом, Кремлем, цветаевской Москвой, которую М.И. Цветаева с некоторой навязчивостью, «дарила» «молодому орлу», «молодому Державину» (М. И. Цветаева «Никто ничего не отнял…»), Мандельштаму.

    «Зрачок профессорский орлиный» естественно наследуют дети профессоров.

    «– Так вы – родная? Я всегда знал, что вы родная. Вы – дочь профессора Цветаева. А я – сын профессора Бугаева. Вы – дочь профессора, и я сын профессора. Вы – дочь, я – сын.
    Сраженная неопровержимостью, молчу.
    – Мы – профессорские дети. Вы понимаете, что это значит: профессорские дети? Это ведь целый круг, целое Credo. (Углубляющая пауза.) <…>
    «Конечно, я люблю Цветаеву, как же мне не любить Цветаеву: когда она тоже дочь профессора…»
            (М.И. Цветаева «Пленный дух» 1922 г.)

    «Там зрачок профессорский орлиный…» (О.М.)
 
    «Там» – это  еще и в творчестве М.И. Цветаевой:

    «Лети, молодой орел!», «Серафим – на орла!  Вот бой…», «Орел и архангел! Господень гром…», «Орленок раненый, прощай!», «Чтоб врагами были тигры и орлы!», «Не надо мне ручных голубей, лебедей, орлят!»

    И так далее, и всё с восклицательными знаками.
 
    «Сумрачно хохлатые птицы» слетались к задремавшему Мандельштаму и вели о нем спор  в стихотворении М.И Цветаевой «Приключилась с ним странная хворь…»

            Приключилась с ним странная хворь,
            И сладчайшая на него нашла оторопь.
            Все стоит и смотрит ввысь,
            И не видит ни звезд, ни зорь
            Зорким оком своим – отрок.
            А задремлет – к нему орлы
            Шумнокрылые слетаются с клекотом,
            И ведут о нем дивный спор.
            И один – властелин скалы —
            Клювом кудри ему треплет.
            Но дремучие очи сомкнув,
            Но уста полураскрыв – спит себе.
            И не слышит ночных гостей,
            И не видит, как зоркий клюв
            Златоокая вострит птица.
                20 марта 1916

                То Зевес подкручивает с толком
                Золотыми пальцами краснодеревца
                Замечательные луковицы-стекла —
                Прозорливцу дар от псалмопевца.
 
                Он глядит в бинокль прекрасный Цейса —
                Дорогой подарок царь-Давида, —
                Замечает все морщины гнейсовые,
                Где сосна иль деревушка-гнида.(О.М.)
 
    Зевс – прозорливец (так в греческих мифах: «Отец богов и людей, всеведущий Зевс, прозрел обман и, смеясь, сказал…» Г. В. Штоль «Мифы классической древности»), помимо молнии, другой его атрибут –  орел (и Заратустры то же!)
 
    Царь-Давид – псалмопевец. Тут все понятно.

    Осталось пояснить, каким образом М. Цветаева обратилась у Мандельштама  Зевесом, а Л.Б. Пастернак оказался Царь-Давидом?

    На орлов Цветаевой я уже указал. Укажу и на Зевеса.

    « Ох, Борис! Когда мы встретимся, это, правда, гора сойдутся с горой: Синай с Зевесовой — (и взрыв будет — ). О, я не даром (ведь не придумывала же!) не взяла Везувия и Этны, там взрывы земного огня, здесь — свыше: всё небо в двух, в одной молнии. Саваоф и Зевес.»
(Переписка М.Цветаевой с Б. Пастернаком 26 мая 1925 г.)

    «Я ведь знаю, что Евангелие — больше всего, а на сон грядущий читаю про золотой дождь Зевеса и пр.»
(Переписка М.Цветаевой с Б. Пастернаком 7 октября 1927 г.)

    Укажу на Давида.

    «Иногда – не по его поводу, он [Ходасевич] оснований не подал – думаю о Синаях и Давидах.»
(Переписка Б. Пастернака с М. Цветаевой <ок. 29 1928 г.>)

    Комментарии к этой строке:
    «Иногда, — не по его поводу, он оснований не подал — думаю о Синаях и Давидах. — Ближайшим поводом к этим размышлениям П. представляется блок материалов на тему «Россия и еврейство», помещенный в № 3 «Верст»: 1) От редакции; 2) Л.П.Карсавин. Россия и евреи: 3) А.З.Штейнберг. Ответ Л.П.Карсавину; 4) А.З.Штейнберг. Достоевский и еврейство. Особенно убеждает в этом предположении одна сноска в статье Карсавина, текстуально совпадающая с размышлениями П.: «Конечно, есть еще и евреи, лишь "случайно" рожденные в еврействе, а по существу природные христиане» («Версты», 1928, № 3, с. 66).»


    И вновь прозорливец-Зевес замечающий каждый волос на гребне (М.Ц.) или «все морщины гнейсовые, (О.М.):
(М. Цветаева «Ищи себе доверчивых подруг…» 1922 г)

                Не земнородных
                Бойся, – незримых!
                Каждый им волос
                Ведом на гребне.
                Тысячеоки
                Боги, как древле.
                Бойся не тины, —
                Тверди небесной!
                Ненасытимо —
                Сердце Зевеса!
               (М. Цветаева 25 июня 1921)
 
    В стихотворении «Не чернокнижница! В белой книге…» М. Цветаева называет себя прозорливицей (а мы помним, что Зевес – прозорливец):

                «Как прозорливица – Самуила
                Выморочу – и вернусь одна:
                Ибо другая с тобой, и в судный
                День не тягаются...»

    Бюст Зевса, стоявший в кабинете её отца, И.В. Цветаева, в Трехпрудном переулке упоминается в дневниках и произведениях М. Цветаевой.
«Кабинет отца с бюстом Зевеса на вышке шкафа.»
(М. Цветаева. «Живое о живом»)
 
    М. Волошина Марина Ивановна так же сравнивает с Зевесом, голову Волошина с головой Зевеса. И страшный дворник у неё – Зевес.

    Как молния и орел – атрибуты Зевса, так сам Зевес со всеми своими атрибутами – атрибут Марины Ивановны, как и Гора, а если захочется, то и морская волна или пена – умела Марина Ивановна облачаясь преображаться.
Почему и как Б.Л. Пастернак оказался псалмопевцем мне не понятно, но такова воля О.Э. Мандельштама.

    У Цветаевой прозорливец именно Пастернак.

   «Пастернак – сновидец и прозорливец».
   Последний песнопевец на Руси по утверждению М. Цветаевой – С.А. Есенин.
   «Ни боец (Маяковский), ни прозорливец (Пастернак) песен не слагают.
Для песни нужен тот, кто наверное уже в России родился и где-нибудь, под великий российский шумок, растет. Будем жить.»
         (М. Цветаева «Эпос и лирика современной России. Владимир Маяковский и Борис Пастернак» декабрь 1932)

    В другом (отброшенном) варианте «Канцоны» было «псалмопевцу дар от прозорливца», что согласуется с представлением М.И. Цветаевой.

    В данном катрене бинокль «Канцоны» – это сама возможность М.И. Цветаевой следить за событиями в Советской России посредством переписки с Б. Л. Пастернаком,  которая, помимо личного, насыщена  обсуждением литературной и бытовой жизни общих знакомых и знакомых Б.Л. Пастернака.

    Возможно, имеет значение сравнение М.И. Цветаевой глаз М.А. Кузмина с биноклем в «Нездешнем вечере» и неотправленном письме Кузмину. Сама Цветаева писала, как ходила по постреволюционной Москве с офицерской сумкой, где было место для полевого бинокля.

    Интересно происхождение эпитета «золотыми пальцами краснодеревца», к Зевесу-громовержцу образ, по-моему, не очень подходит, но если на месте Зевеса представить М. Цветаеву, то противоречие разрешается естественным образом.

    Нам уже попадалась находка В.В. Маяковского, использованная О.Э. Мандельштама в «Параходике с петухами»:
 
                А мы
                не деревообделочники разве?
                Голов людских обделываем дубы.
                Конечно,
                почтенная вещь – рыбачить.
                Вытащить сеть,
                В сетях осетры б!
                Но труд поэтов – почтенный паче –
                людей живых ловить, а не рыб.
                Огромный труд – гореть над горном,
                железо шипящее класть в закал.
                Но кто же
                в безделье бросит укор нам?
                Мозги шлифуем рашпилем языка.
          (В. Маяковский «Поэт рабочий» 1918 г.)

    Значит, по Маяковскому поэт «голов людских обделывает дубы».

    «Бог задумал Вас дубом, а сделал человеком, и в Вас ударяют все молнии (есть — такие дубы!), а Вы должны жить.»
       (Переписка М. Цветаевой с Б. Пастернака 11 нов. февраля 1923г.)

    Вспоминаем: «Полюбил я лес прекрасный,/Смешанный, где козырь — дуб…»
(О. Мандельштам «Стихи о русской поэзии», «Полюбил я лес прекрасный…» 1932 г.)

    Итак, поэт – деревообделочник, хороший поэт – краснодеревщик. Но все одно – ремесленник.

    Тут вспоминаем цветаевский сборник «Ремесло», или её строки:

                Ищи себе доверчивых подруг,
                Не выправивших чуда на число.
                Я знаю, что Венера – дело рук,
                Ремесленник - и знаю ремесло.
      (М. Цветаева «Ищи себе доверчивых подруг…» 18 июня 1922)

    Вспоминается так же её укор Цветаевой Мандельштаму, мол, он пишет  8 строк в три месяца. (М. Цветаева "Мой ответ Осипу Мандельштаму" март, 1926 год) (на что впоследствии О.Э. Мандельштам пишет свои гениальные восьмистишия), но тогда ещё по существу возразить ему нечем, ведь сам же написал:

              Ладья воздушная и мачта-недотрога,
              Служа линейкою преемникам Петра,
              Он учит: красота — не прихоть полубога,
              А хищный глазомер простого столяра.
         (О.Э. Мандельштам «Адмиральтейство» 1913 г.)

     Петр, может, и учил чему-то такому, но в контексте приведенных выше произведений В. Маяковского, М. Цветаевой (можно добавить Б.Л. Пастернака с его: Что я затем, быть может, не умру, /Что, до смерти теперь устав от гили, / Вы сами, было время, поутру / Линейкой нас не умирать учили?) и самого О. Мандельштама, одним из излюбленных приемов которого, была маскировка высказываний Ницше, нам становится явно, что все Motto ремесленников, столяров, деревообделочников-поэтов c одного щита.

    «Ах, я закидывал свою сеть в их моря, желая наловить хороших рыб, но постоянно вытаскивал я голову какого-нибудь старого бога».
(«Так говорил Заратустра» Ф. Ницше)

    «Пусть не говорят о даровании, о прирожденных талантах! Можно назвать великих людей всякого рода, которые были малодаровиты. Но они приобрели величие, стали «гениями» (как это обыкновенно говорят) в силу качеств, об отсутствии которых предпочитает молчать тот, кто сознаёт их в себе: все они имели ту деловитую серьезность ремесленника, которая сперва учится в совершенстве изготовлять части, прежде чем решиться создать крупное целое; они посвящали этому своё время, потому что получали большое удовлетворение от хорошего выполнения чего-то мелкого, второстепенного, чем от эффекта ослепительного целого».
  (Ф. Ницше «Человеческое, слишком человеческое»)

    «Всесильного Бога деталей» обсуждали в письмах Пастернак и Цветаева:
    «Всесильный Бог Деталей». Теперь — строчка в стихотворении, одинокая и темная, как оговорка. Кто намекнул Вам о том, что это — формула? — Первоначально таково было заглавие всей книги. Никто этого не знает. Напомнили об этом Вы и мне».
  (Переписка Б.Л. Пастернак – М.И. Цветаева 12 ноября 1922 года)

(Как здорово говорить своим языком, будучи уверенным, что тебя понимают!)
 
   Доказательством смыслового родства понятий: поэт –> ремесленник –> плотник –> краснодеревщик и связи их с творчеством М.И. Цветаевой служит следующий пассаж из «Путешествия в Армению» О.Э Мандельштама:

    «В школе к нам присоединился странствующий плотник — человек бывалый и проворный. Хлебнув коньяку, он рассказал, что знать не хочет ни артелей, ни профсоюзов. Руки-де у него золотые, и везде ему почет и место. Без всякой биржи он находит заказчика — по чутью и по слуху угадывает, где есть нужда в его труде.
Родом он, кажется, был чех и вылитый крысолов с дудочкой».
С  начала августа 1922 года до конца октября 1925 года М. И. Цветаева жила в Чехословакии, где с марта 1925-го года писала поэму «Крысолов», которую завершила в ноябре (уже в Париже).

    Таким образом О.М. проводит прямую аналогию М.И. Цветаевой с Зевесом и золотыми пальцами краснодеревца.

                Где сосна иль деревушка-гнида. (О.М.)

    М. Цветаева находила у людей похожесть с животными и деревьями. Так Б. Пастернак у неё стал дубом, «Апологию о книге князя с Волконского «Родина» назвала «Кедром» «Понятно ли будет, если я скажу, что любовь кн. Волконского к дереву подробна?»

    Кто еще в русской поэзии так чувственно и понимающе-сочувственно высказывался о деревьях, как Цветаева в своем цикле «Деревья»?

                Деревья! К вам иду! Спастись
                От рева рыночного!
                Вашими вымахами ввысь
                Как сердце выдышано!

                Дуб богоборческий! В бои
                Всем корнем шествующий!
                Ивы-провидицы мои!
                Березы – девственницы!

                Вяз – яростный Авессалом,
                На пытки вздыбленная
                Сосна – ты, уст моих псалом:
                Горечь рябиновая…

                К вам живоплещущую ртуть
                Листвы – пусть рушащейся!
                Впервые руки распахнуть!
                Забросить рукописи!

                Зеленых отсветов рои…
                Как в руки –  плещущие…
                Простоволосые мои,
                Мои трепещущие!
                8 сентября 1922 г.

    «Простоволосость», ставшая для Цветаевой своей, вероятно, навеяна   «простоволосыми жалобами ночными» и «простоволосой травы» «Tristia» Мандельштама.

    Паразиты в лексиконе Цветаевой не редкость, я это приводил в «"Неправде" - "втором сне" О. Мандельштама», но «деревушка-гнида» - это уже обвинение в высокомерной спеси и домыслы, хотя деревню М. Цветаева действительно не жаловала, впрочем, как и многое другое:
      «8-го июня 1918 г.
Не люблю (не моя стихия) детей, простонародья (солдатик на Казанском вокзале!), пластических искусств, деревенской жизни, семьи.
___
Моя стихия — всё, встающее от музыки. А от музыки не встают ни дети, ни простонародье, ни пласт<ические> искусства, ни деревенская жизнь, ни семья.»




    «30-го авг<уста>, возвр<ащаясь> из Быкова.
    Боже мой! Как я ненавижу деревню и как я несчастна среди коров, похожих на крестьян, и крестьян, похожих на коров!»  (М. Цветаева «Записная книжка» №5 1918-1919)

                Я покину край гипербореев,
                Чтобы зреньем напитать судьбы развязку,(О.М.)


    «Я покину край гипербореев» –   отсылка к Ницше:

    « – Взглянем в лицо самим себе. Мы гиперборейцы – мы  хорошо знаем, как в стороне живем. «Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути к гиперборейцам», –  это еще Пиндару было известно о нас. По ту сторону Севера, льда, смерти, - там живем, там наше счастье… <…>
Формула нашего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель…»
(Ф. Ницше. «Антихристианин» пер. А.В. Михайлова)

    И в «Нашедшему подкову (Пиндарский отрывок)1023 г.» Мандельштам отсылает скорее к  «Антихристианину» Ницше, чем к Пиндару, –  иначе откуда бы взялись «да и нет» в строках: Эра звенела, как шар золотой,/ Полая, литая, никем не поддерживаемая,/ На всякое прикосновение отвечала/ «да» и «нет» (О.М.)?

    О.Э. Мандельштам покидает край «мужественных не щадящих ни себя, ни других… имеющих семикратный опыт одиночества» (это из того же пассажа и предисловия Ницше.

        «Чтобы зреньем напитать судьбы развязку»,

     Мойрой (или мойрами) плетется ковер судьбы (судеб). Но что означает «зреньем напитать судьбы развязку»? Тут и узреть судьбу самому (развязаться), и быть увиденным развязкой судьбы, как бы позволив обрести ей зрение…» Здесь словно какой-то глаз в глазу.

    (В скобках заметим, похожий прием «глаз в глазу» О.М. использовал в стихотворении «Оттого все неудачи…1936 г.»)
 
    Предлагаю поискать источник нетривиального вИдения О.Э. Мандельштама у  «египтолога и нумизмата».
   
    «Но быть одному можно во мгле, в темноте, в унынии. Можно молчать и печалиться, молчать и унывать...
     Пока не «кто-нибудь около тебя». Можно быть «не одному», хотя без третьего человека. Это: «я более не один», «никогда — не один», и есть чудная идея Провидения, какого-то безмолвного ГЛАЗА около тебя, который вместе с тем и в тебе, — но это глаз — широкий, бесконечный, точно ты сам в этом глазу, и он обнимает тебя как судьба. «Судьба», «судьба»... Теперешнее понятие, и мы не должны им оперировать, говоря об египтянах. Но в самом деле и у них едва возникло «Провидение», мысль о «судьбе всякого человека», о судьбе самого мира уже быстро, почти моментально сложилась...
    Только бы увидать «ГЛАЗОК», который на меня смотрит: и уж все прочее — понятно.
    И тогда печаль превращается в радость. Уныние рассеивается, появляется улыбка. «Я более не один». У меня есть вечный друг, который на меня смотрит, но не из любопытства или подозрительности, а с заботою обо мне. И с заботою не о мелочах, не о пустяках, а об общем, — больших линиях моей жизни, именно — о Судьбе.
    Кто же так смотрит, заботится? Кто этот благой друг? Пусть на этой строчке читатель захлопнет книгу и долго, долго ищет сам ответ на вопрос. «Самоупражнение» есть прекрасное качество не в одних училищах, а и в религии. Пусть погадает, поищет. А на завтра откроет вновь страницу».
(В. Розанов «Возрождающийся Египет»)

    Длинно? Сложно? Но Василия Розанова – читать обязательно тому, кто хочет понять написанное О.Э. Мандельштамом.

    Попутно дам ключ для одного из восьмистиший О.М.

                И клёна зубчатая лапа
                Купается в круглых углах,
                И можно из бабочек крапа
                Рисунки слагать на стенах.

                Бывают мечети живые,
                И я догадался сейчас:
                Быть может, мы — Айя-София
                С бесчисленным множество глаз. (О.М.)

    «Единый глаз рассыпается в мириады глазов, и все они мигают, обо мне и надо мною, как небо мерцающих звезд надо мною... Однако эти «все» сосредоточились в двух глазах: моих родителей, только отразившись в них и через них уже глядя на меня. И вот я хожу «на могилу родителей» — на могилу «Судьбы моей». Которая всего меня «определила», «связала», дала «крылья», если я летаю, и дала ползанье, если я ползаю. «Кто друг мне в мире — то это могила моих родителей». Которая — и там, на кладбище. Но — и «в дому моем», вот когда я сижу один.
                <Дом с глазами>»
            (В. Розанов «Возрождающийся Египет»)

    О бабочке-энтелехии поищите в «Апокалипсисе нашего времени», главка «О страстях мира» В. Розанов.

    Чтобы больше не возвращаться к разбору этого восьмистишия  рассмотрим, отчего углы у О.Э. Мандельштама круглые.

    Грамматически в русском языке круглый уже включает в себя угол.
    До недавнего времени в архитектуре распространенным приемом сочленения потолков и стен служила падуга, по сути выкружка (особо распространена в культовых сооружениях.

    «Коридоры [этого] здания – с [монастырским эдаким] доминиканским холодком – закруглялись из уважения к земному телу».
(О.Э. Мандельштам «Египетская марка» (Неизданные фрагменты).

    Закругленность углов указывает на место (храм) и на время (сумерки) - созерцатель знает, как сумерки скрадывают (скругляют) углы.

    И последнее:

                «Там теперь такая осень…
                Клен и липы в окна комнат,
                Ветки лапами забросив.
                Ищут тех, которых помнят».
             (С.А. Есенин «Дорогая, сядем рядом»)

                Я скажу «села» начальнику евреев
                За его малиновую ласку. (О.М)

    Происхождение «загадочное слова» «села» искали Ю.Л. Фрейдин и С.В. Василенко – отчитались, что они встретили его на русском языке лишь в «Книге псалмов» в двуязычном древнееврейско-русском издании «Священных книг Ветхого завета...», выпущенном в Вене в 1877 г.

    Много места разгадке уделил Л.М. Витгоф в статье «О «начальнике евреев» и «малиновой ласке (два пути к пониманию «Канцоны» О. Мандельштама)».
Но, как обычно, мандельштамоведы пропустили самое простое и естественное объяснение.
 
    Мне представляется маловразумительной картинка,  маленького Оси, заглядывающего из-за спины своего рижского дедушки, когда тот читал псалмы Давида из Торы, чтобы запомнить «села».

    Справившись в Википедии, узнаём, что
   Села (/;си;л(ч)/; Библейский иврит: ;;;;;, латинизированный: села) - это слово, используемое 74 раза в Еврейской Библии.
   Так же нас предупреждают о том, что ;;;;; не следует путать с еврейским словом sela' (;;;;;), означающим "скала".

    Мы не знаем, путал ли О.Э. Мандельштам одну скалу с другой, или же намеревался запутать будущих исследователей и  прочих путающихся, зато мы знаем, что М.И. Цветаева употребила музыкальную скалу (СКАЛА(лат. scala, "лестница"), тоже что гамма)
в цикле «Деревья» в зрительном качестве:

                «Та, что без видения спала —
                Вздрогнула и встала.
                В строгой постепенности псалма,
                Зрительною скАлой —»

(М.И Цветаева «Та, что без видения спала» 12 октября 1922), – и как должно быть, забавно было Осипу Эмильевичу вплетать в прихотливую игру образов Зевса, Горы, Скалы, Лестницы, указывающих на Цветаеву (автора «Поэмы лестницы»), «села» из песен странника, называвшего себя тенью Заратустры:

                «А между тем сидеть у ваших ног
                Мне европейцу у подножья пальм
                На долю счастье выпало. Села.»
      (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра» пер. Ю.М. Антоновского)

    В той песне, чередуясь, стихи заканчиваются  благословением «села» и «аминь» (Истинно говорю вам) –  это конец  многотрудных, многостраничных и все одно –  бесплодных блужданий мандельштамоведов в дебрях «семантической неопределенности» Мандельштама. Села.

    Должно быть уже понятно, что «начальник евреев» тоже М.И. Цветаева.

    (Аля над кофейником)
«Марина! Какая струя черная! Совсем как еврейские волосы!»

    «…И говорю, обращаясь к своей душе: «И какого рожна тебе, сволочь, еще было нужно?! Здесь было всё: и красота, и безупречность каждого помысла, и аристократизм каждого движения,— и Доблесть — и Раса — и — главное — такая — любовь!
А ты гонялась за жидовскими пейсами («кудри») и воспевала сомнитель<ные> руки!»
— И Душа скромно отвечает:
— «Сволочь.»

    — «Марина, Вы «еврей» переправляете на «жид», как другие «жид» на «еврей».


    «Опричники: Рузман, Берг, Каплан, Левит.


    Опричники: еврей с слитком золота на шее, еврей — семьянин (если есть Бог — он мне не мешает, если нет — тоже не мешает)…»

    «Слева от меня (прости, безумно любимый Израиль!) две грязных унылых жидовки — вроде селедок — вне возраста. Дальше: красная белокурая — тоже страшная — как человек, ставший колбасой — латышка. <Я ефо знала, такой маленький. Он уцастфофал в загофоре и ефо теперь при гофорили к растрепу…» И хихикает.— В красной шали. Ярко-розовый, жирный вырез шеи.
    Жидовка говорит: — «Псков взят!» — У меня мучительная надежда: — -Кем?!!» —
                (М.И. Цветаева «Из записных книжек»)

    Так сложилось, что многие её близкие, друзья, товарищи, возлюбленные:  С.Я Эфрон,  С.Я. Парнок, Т.В. Чурилин, П.Г. Антакольский, Э.Л. Миндлин, И.Г. Эренбург, А.Г. Вишняк, М.В. Вишняк, М.Л Слоним, А.В.  Бахрак, Б.Л. Пастернак, сам О.Э. Мандельштам были евреями.

    Но это бытовой, внешний фон. О.Э. Мандельштам иронизируя, констатирует неожиданный взлет популярности (я бы сказал, творческий рост)  М.И. Цветаевой в поэтической Советском Союзе.

    По Мандельштаму получается, что «Начальник евреев» согласно максиме М.Цветаевой –   начальник над поэтами, ибо «Поэты – жиды!»

                За городом! Понимаешь? За;!
                Вне! Перешед вал!
                Жизнь – это место, где жить нельзя:
                Ев – рейский квартал…

                Так не достойнее ль во; сто крат
                Стать Вечным Жидом?
                Ибо для каждого, кто не гад,
                Ев – рейский погром –

                Жизнь. Только выкрестами жива!
                Иудами вер!
                На прокаженные острова!
                В ад! – всюду! – но не в

                Жизнь, – только выкрестов терпит, лишь
                Овец – палачу!
                Право-на-жительственный свой лист
                Но – гами топчу!

                Втаптываю! За Давидов щит –
                Месть! – В месиво тел!
                Не упоительно ли, что жид
                Жить – не; захотел?!

                Гетто избранничеств! Вал и ров.
                По – щады не жди!
                В сём христианнейшем из миров
                Поэты – жиды!
          (М.И Цветаева «Поэма конца» июнь 1924 год)

    Ко времени написания «Канцоны», после смерти  В.В. Маяковского крупнейшим поэтом СССР неофициально считался Б.Л. Пастернак. С.Я. Ещё в 1924 году С.Я. Парнок в статье «Борис Пастернак и другие» (май 1024 год) писала о М.И. Цветаевой и О.Э. Мандельштаме:

    «…Как могли они, так щедро взысканные поэзией, усомниться в ней и в своем вечном начале? На какого журавля в небе посмели польститься — они, родившиеся с синицей в руках?  <…>  Пастернак не причуда их вкуса, а страшное и, кто знает, быть может, роковое искушение…»

    Но уже в 1926-ом году, после прочтения «Поэмы конца», Б.Л. Пастернак признал  огромность Цветаевой (хочется добавить: над собой):

    «…С души воротило, я верил времени, что эту касторку надо пить, шесть лет оттягивал, наконец решился, стал готовить кофе с лимоном (1905 г.), вдруг входит огромная, удивительная судьба, как мать, и говорит, что эту дрянь надо вышвырнуть в окошко. Надо было прочесть Поэму Конца, чтобы увидать, что большая поэзия жива, что, против ожиданья, можно жить».
      (Переписка Б.Л. Пастернак – М.И. Цветаева.  27 марта 1926 г.)

    Наверное, только «Начальнику евреев» позволительно заявить:

    «Если бы Вы были мужем, а не "....."*, Мандельштам, Вы бы не лепетали тогда в 18 г. об " удельно-княжеском периоде" и новом Кремле, Вы бы взяли винтовку в руки и пошли сражаться. У Красной Армии был бы свой поэт, у Вас - чистая совесть, у Вашего народа - еще одно право на существование, в мире - на одну гордость больше и на одну низость меньше».
 (М. И. Цветаева «Мой ответ Осипу Мандельштаму. Проза поэта» 1928 г.)

    В этом месте в рукописи Цветаевой следует пропуск.

    Полагаю, лакуну можно заполнить, упомянув, о положительном отношении М.И. Цветаевой к поступку Л.И. Каннегисера, застрелившего М.С. Урицкого,  – после задержания Л.И. Каннегисер  объяснил свой акт тем, что хотел  искупить вину своей нации за содеянное евреями-большевиками: «Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он — отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев». (М. Алданов «Убийство Урицкого»)

    «Малиновая ласка» «начальника евреев» непринужденно и без натяжек возникает из романтических отношений Марины Ивановны и Осипа Эмильевича, начавшихся в пасху 1916 года, под малиновый звон колоколов московских церквей.

    «Просто, был 1916 год, и у меня было безмерное сердце, и была Александровская Слобода, и была малина (чудная рифма;—;Марина), и была книжка Ахматовой… Была сначала любовь, потом;—;стихи…»
(М.И. Цветаева. Из письма Арсению Тарковскому, октябрь 1940 года)
 
                М. И Цветаевой

                Неисчисляемы
                Орбиты серебряного прискорбия,
                Где праздномыслия повисли тучи.
                Среди них –
                Тихо пою стих
                В неосязаемые угодья
                Ваших образов.
                Ваши молитвы –
                Малиновые мелодии
                И –
                Непобедимые
                Ритмы.
                Цоссен, 1922 года.
             (А. Белый «М.И. Цветаевой»)

    Из разных стихотворений Марины Цветаевой:

«Малиновый жилет», «малиновые полосы», «халат малиновый и бирюзовый», «малиновая скамеечка», «малиновая юбка», «малиновые полыньи» и «все ты же, Русь святая, / Малиновая кровь!»

    Мандельштамоведы отмечают сон из «Египетской марки», где маленького то ли О.Э. Мандельштама, то ли Парнока везут в город Малинов в карете с чужими людьми, евреями (по Н. Вайману – беженцами), но мы обратим внимание на старуху в цыганской шали.

    «— Куда мы едем? — спросил я старуху в цыганской шали.
    — В город Малинов, — ответила она с такой щемящей тоской, что сердце мое сжалось нехорошим предчувствием.
    Старуха, роясь в полосатом узле, вынимала столовое серебро, полотно, бархатные туфли». (О.М.)



    «Красный туфелек (так мы говорили в детстве), с каблуком высотой в длину ступни («Ну уж и ножки их были крошки!»  –  ахает горничная Маша), –  скат черного кружева – белая шаль, бахромой метущая землю –  красный коралловый гребень…» (М.Ц.)
(М.И. Цветаева «Дом у Старого Пимена» 1933 год)

    Вероятно, Цветаева делилась с Мандельштамом  детскими воспоминаниями, позже скомпонованными в рассказ.

               Край небритых гор еще неясен,
               Мелколесья колется щетина,
               И свежа, как вымытая басня,
               До оскомины зеленая долина. (О.М.)

    Прозаическим языком читается: будущее еще неопределенно, на авансцену истории выходит новое поколение, крестьянство все так же косно.
Такое прочтение подтверждается текстом, встретившимся в одном из писем М.И. Цветаевой:

    «Вандея (проехала ее всю) зеленая, луговые квадраты, лугов<ые>  и <нрзбрю>. Где преслов<утые> talus1 ? Ни следа. Или Наполеон в 15 г. велел сбрить? Сирот<ская> стр<ана>, где только кап<каны> для кроликов. Я почти что плакала».
(Переписка М.И. Цветаева – Б.Л. Пастернак <ок.6 апреля 1926 года>)

    Здесь обнаруживается политический подтекст. Вандея – очаг крестьянского восстания роялистов. Напомню о том, что в черновике «Грифельной оды» «изнанка образов зеленых» оборачивается «бредом овечьей огневицы» (свастикой).

    В 1931-м году из  Чехословакии в Париж перебрался Павел Горгулов, вознамерившийся образовать и возглавить по примеру итальянских фашистов «Крестьянскую Всероссийскую Народную Партию Зеленых». В мае 1932 года он застрелит президента Франции Поля Думера. При задержании он выкрикивал лозунг: «Фиалка победит машину!» Вспоминаем О.Э. Мандельштама:
«Но фиалка и в тюрьме: с ума сойти в безбрежности!»
(О.Э. Мандельштам «Я молю, как жалости и милости,/
Франция, твоей земли и жимолости…» 3 марта 1937)

    Идиоматика басни с зеленым до оскомины виноградом понятна каждому, я хочу лишь добавить дополнительную коннотацию, связывающую зеленых (крестьян) –   с их овечьим (нуждающимся в пастухе-жреце-пастыре) мировоззрением и бытом.

                «Юным школьникам – басни!
                Мы ж за оду, в которой
                Высь – не на смех, а на смерть:
                Настоящие горы!»
    (М.И. Цветаева «А любовь? Для подпаска…» 29 сентября 1922)


    «Мелколесье» возможно отсылка к Б. Пастернаку, путешествовавшему в 1931 году по Грузии.

                «По краям пропастей куролеся,
                Там, как прежде, при нас, напролом
                Совершало подъем мелколесье,
                Попирая гнилой бурелом.»
          (Б.Л. Пастернак «Вечерело, Повсюду ретиво…» 1931 год)

                Я люблю военные бинокли
                С ростовщическою силой зренья (О.М.)

    О.Э. Мандельштам принимает вызов М.И. Цветаевой, у неё: «Через плечо, офицерская уже, сумка (коричневая, кожаная, для полевого бинокля и папирос), снять которую сочла бы изменой и сняла только на третий день по приезде (1922 г.) в Берлин…» (М.И. Цветаева «Герой труда (записи о Валерии Брюсове)»)

                Две лишь краски в мире не поблекли:
                В желтой – зависть, в красной – нетерпенье. (О.М.)

    «Густая желтая и яркая алая краски: их требует мой вкус, – примешивающий кровь во все цвета <…>
    Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью. Пиши кровью – и ты узнаешь, что кровь есть дух. <…>
    Кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть».
(Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)

    Из строк «Египетской марки»: «По снежному полю ехали кареты. Над полем свесилось низкое суконно-полицейское небо, скупо отмеривая желтый и, почему-то, позорный свет», – желтый цвет у Мандельштама связывают с еврейством.
Но если Осип Эмильевич читал «Гомеровское состязание» Ф. Ницше, то желтый цвет зависти в контексте процитированных Ницше «Трудов и дней» Гесиода представляется отнюдь не позорным.

    Коротко, кому утомительно читать полный текст (внизу).

    Грек завистлив, но эту черту он не считает пороком. Эрида, вызывающая зависть, прославлялась греками, как добрая богиня, «которая с помощью ревности, неприязни, зависти побуждает человека к действию», состязанию. «Чем значительнее и возвышеннее грек, тем ярче вырывается из него пламя честолюбия, уничтожающее каждого, кто идет с ним по одному пути».
Таким образом «красный – нетерпенье» –  цвет крови, кровью пишут – это то Слово, которым строят: «Кровь-строительница хлещет/ Горлом из земных вещей». (О.Э. Мандельштам «Век» 1922 год)
    «Желтый – зависть»  – цвет бескровной борьбы, состязательности.

                *  * *
«Две богини Эриды есть на земле» <…>«Одну Эриду, если имеешь разум, можно столь же хвалить, сколь порицать другую, потому что нрав совершенно различный у этих богинь. Ибо одна, жестокая, требует злой войны и вражды! Никто из смертных не любит ее, но под игом нужды люди должны оказывать почести тяготящей Эриде, как повелели бессмертные. Ее родила, как старшую, черная ночь; другую же, как много лучшую, Зевс всевластный поставил на корни земли и средь людей. Она и негодного человека побуждает к работе, и если тот, кто не владеет ничем, на другого, богатого, смотрит, то и он, подобно ему, торопится сеять, сажать и свой дом приводит в порядок; сосед в состязанье вступает с соседом, который стремится к достатку. Эта Эрида хороша для людей. Даже гончар с гончаром враждует, плотник с плотником, нищий завидует нищему, певец – певцу»<…>
И не только Аристотель, но и вся греческая древность думает о злобе и зависти иначе, чем мы, и рассуждает, как Гесиод, который одну Эриду обозначает как злую, именно ту, которая ведет людей ко взаимному уничтожению, а вместе с тем прославляет как добрую другую Эриду, ту, которая с помощью ревности, неприязни, зависти побуждает человека к действию, но не к действию истребительной войны, а к соревнованию. Грек завистлив, но эту черту он считает не пороком, а воздействием благодетельного божества: какая пропасть между их этическим суждением и нашим! Так как он сам завистлив, то при любом избытке почета, богатства, блеска и счастья он чувствует на себе завистливое око божества и боится этой зависти; в этом случае она напоминает ему о непостоянстве человеческого жребия, ему страшно за свое счастье, и, жертвуя лучшим, что у него есть, он склоняется перед божественной завистью. Это представление нисколько не отчуждает его от богов; напротив, их значение сказывается в том, что человек никогда не должен дерзать состязаться с ними; он, чья душа пылает завистью ко всякому другому живому существу».
Ф. Ницше «Гомеровское состязание» (1872 г.)