Зелёная тетрадь N28. 2

Рассказ Марины лился плавно, как заученный доклад: рождение Агнессы, развод, переезд в Москву с чемоданом и ребёнком на руках, карьера, выстроенная на связях отца и беспощадной воле.
— Карьеру пришлось строить с нуля. Одна.

«Одна», — эхом отозвалось в Регине. Это слово она понимала до мозга костей. Одна — это когда не с кем разделить ночной страх за сына. Одна — это когда все решения, все риски, вся ответственность давят на одни плечи. Она взглянула на Марину и впервые увидела не успешную даму, а такого же одинокого бойца, только на другом фронте. Фронте статуса и приличий, где тоже стреляют — холодными взглядами, пренебрежительными интонациями, молчаливым осуждением.

Потом Марина заговорила об интернате. Голос её стал тише, суше.

— Устроила Агнессу в элитный интернат. Пятидневка. Забирала только на выходные. Она плакала, маленькая, цеплялась за подол: «Мама, не вези меня туда, я буду хорошей... Я буду слушаться». А я не могла себе позволить слабину. Душа разрывалась на части, но я глотала слёзы и вела её обратно, в чужое, пусть и богатое, общежитие.

Регину сковало ледяное понимание. Она представила маленькую девочку, такую же беспомощную, как её Серёжа, и женщину, отвозившую её в чужое, пусть и элитное, место. «Ради чего? — пронеслось в голове. Ради этой квартиры? Ради карьеры?» — И тут же, с немым ударом вины, она вспомнила собственные ночные мысли: «Я покупаю ему вещи вместо того, чтобы дарить время». Разве она не делала то же самое? Только её интернатом были две работы, а плачущим ребёнком — её собственная совесть. Граница между ними, такая чёткая ещё минуту назад, вдруг заколебалась и стала прозрачной. Они обе платили. Просто валютой были разные вещи: одна — присутствием, другая — возможностями. И какая валюта была ценнее, Регина сейчас не решилась бы судить.

Разговор перескочил на что-то несущественное, а Марина мысленно перенеслась дальше, в те годы, когда Агнесса выросла и не простила. Холодный взгляд взрослой дочери.

— Ты сдала меня, как вещь на хранение, — сказала она как-то раз, уже после института. — Мне было одиноко и страшно.

— А я что? Я устроила её по блату в мединститут, на стоматолога! Пять лет унижений, подношений ректорату, денег, которые уходили не на шубы, а на коньяк для декана!

Она вспомнила, как однажды, уже на последних курсах, Агнесса произнесла с гордостью:

— Профессор сказал, что у меня золотые руки. Мне пациенты говорят — я вылечиваю то, что другие только удаляют.