Донбасс русский сектор Газа

       Давно не бывал я в Донбассе
       Тянуло в родные края.....
  Почти народная песня на слова Доризо.

Егорыч сидел на лавочке у разбитого фонтана и чистил автомат. Фонтан не работал уже года три, с тех пор как в него прилетел «Хаймарс», но местные приспособили его под клумбу. Торчали бархатцы. Пахло пылью, разогретым бетоном и немного — сладковатым тленом, который ветер приносил со стороны серой зоны.

— Ты пойми, — говорил Егорыч своему молодому напарнику Лехе, протирая затвор ветошью, — война — это не танки. Танки — это верхушка айсберга. Война — это логистика. А логистика — это деньги. Огромные, неторопливые, глубинные деньги. Им не нужна победа. Им не нужно поражение. Им нужно, чтобы всё это гудело, тлело и не заканчивалось. Как хороший самогонный аппарат.

Леха, бывший студент-историк, а ныне оператор FPV-дрона с позывным «Грек», слушал вполуха. Он разбирал аккумулятор. Руки у него слегка дрожали — вчера они уложили «птичку» прямо в люк Bradleу, и адреналин всё еще бродил в крови. Егорыч же, прошедший еще чеченскую кампанию, был спокоен, как удав. О войне и мире он имел теорию, которую излагал каждому новому бойцу, словно «Отче наш».

— Вот смотри, Леха, — Егорыч кивнул в сторону города, где среди руин угадывались остовы многоэтажек. — Кому принадлежит Россия? Вопрос висит в воздухе с девяностых. Тогда всё распилили, а право собственности так толком и не оформили. Это у немцев, если дом твой, то ты в нем хозяин навечно. А у нас? У нас это фикция. Большая игра. И вот, пока мы тут воюем, там, — он неопределенно махнул рукой куда-то за горизонт, — идет битва за титул. Им эта коррупция, как броня. Когда министр обороны строит себе дворец, а у солдата портянок нет — это не ошибка системы, Леха. Это и есть система. Это вшито в ДНК. Это наша традиция, глубже христианства. Еще язычники-князья дань «оптимизировали».

Леха хмыкнул. Он вспомнил лекции про коммунизм. Проект провалился не потому, что идея была плоха. Идея была великая. Проект провалился, потому что человек, выросший в грязи и перестроечном цинизме, не смог стать «новым человеком». Старый человек украл будущее. И сейчас, сидя в окопе, Леха чувствовал, что война — это чудовищный, кровавый, но, кажется, единственный работающий инкубатор для выращивания новой породы. Не офисного планктона с ипотекой, а жестких, спаянных, как Корчагин, ребят.

— А знаешь, что такое наш Донбасс сейчас? — продолжал Егорыч, прикуривая. — Это русский сектор Газа. Анклав. Котел, в котором варится будущее. В Газе тоже люди живут десятилетиями в режиме «ни войны, ни мира». И там тоже есть свои глубинные бенефициары. Туннели, логистика, контрабанда... Всё схвачено. Только у нас вместо песка — чернозем с углем, а вместо ХАМАС — корпорации. И поверь мне, тем, кто на трубах и схемах сидит, выгодно, чтобы этот «сектор» тлел годами. Это полигон. Для оружия, для финансовых схем, для человеческого материала. Мы здесь — расходник, который проверяет на прочность их структуры.

Мимо прошла женщина с ведрами. Обычная, усталая. Таких здесь большинство. Они не хотели уезжать. Им было всё равно, кто в Кремле и кто в Вашингтоне. Им нужно было восстановить крышу над головой.

— Но ведь должна быть альтернатива, — тихо сказал Леха. — Нельзя вечно сидеть в этой парадигме, где «коррупция — святое», а «собственность — мираж». Должен быть какой-то гибрид. Ты говоришь, система. Но что, если строить параллельную?

— Какую? Госплан и ипотеку одновременно? — усмехнулся Егорыч.

— Именно. Почему нет? Социалистическую структуру распределения — тем, кто воюет и восстанавливает. Квартира не в дикий ипотечный раб, а в очередь, как при Хрущеве. Для бойцов, для семей с детьми. А сверху — рыночная надстройка для тех, кто хочет «чуть лучше» за деньги. Планово-рыночная экономика. Восстановление государства через стройку. Через общее дело.

— Утопия, — сплюнул Егорыч.

— Утопия была у нас, — внезапно взорвался Леха. — Утопия — это Чехов, который писал «Три сестры» и ходил в публичный дом за вдохновением. Утопия — это Достоевский, Федор Михалыч, который проигрывал последние штаны в рулетку и черпал образы Грушенек в грязных нумерах. Вся наша гуманистика, наше всё, стоит на этом! Это грязно, стыдно, но это — жизнь. Спрос рождает предложение. Мы ханжески прикрываем глаза, а глубинная структура никуда не делась. Может, хватит лицемерить? Если мы говорим о традиции — давайте возрождать всё. И Корчагина, который с саблей и в стройке, и бытовую культуру, которая была всегда. Если уж империя, то со всеми ее пороками и доблестями. Дома встреч с обеспечением тайны и безопасности, как ты говоришь? Пусть будут легальные, с врачебным контролем. Это честнее, чем коррупция в Минобороны.

Егорыч долго молчал. Где-то далеко ухнула артиллерия. Фонтан с бархатцами дрогнул.

— Ты, Леха, говоришь сейчас как настоящий большевик. Циничный, но практичный. В этом что-то есть. Чтобы победить Запад системно, нам не нужно копировать их гей-парады. Нам нужна своя, жесткая, спаянная структура. Спаянная кровью, общим бытом и общим секретом. Ты прав, комсомольцы Китая создали экономическое чудо. Дисциплина, модернизация и культурная специфика. Но знаешь, что самое страшное?

— Что? — спросил Леха.

— Тем глубинным структурам, о которых мы говорим, насрать, победим мы или нет. Они уже вшиты и туда, и сюда. Просто здесь, на Донбассе, в нашем «Секторе Газа», выплавляется новая порода людей, которым будет принадлежать Россия. Не юридически, а физически. Те, кто выживет, вернутся и спросят за всё. И тогда вопрос собственности решится сам собой. И эти же ребята пойдут и в очереди за жильем стоять, и в публичные дома, прости господи, за вдохновением. Потому что мы — дикий народ, но великий. А великое всегда растет из грязи, как эти цветы в фонтане.

Егорыч закинул автомат на плечо и пошел в сторону полуразрушенной школы, где у них был штаб. Леха остался сидеть, глядя на бархатцы. Завтра опять в бой. И неизвестно, вернется ли он. Но почему-то именно сейчас, в этой грязной, пропитанной гарью яме, он впервые за долгое время почувствовал себя не щепкой в чужой игре, а ростком того самого нового, жестокого и прекрасного гибрида, который когда-нибудь назовут Русским Возрождением.