Цифровой Орфей. Глава 1

ГЛАВА 1. Эхо в пустой комнате

Пылинки медленно, словно в невесомости, танцевали в бледном луче октябрьского
солнца, пробившемся сквозь узкую щель между плотно задернутыми шторами. Лев
сидел на полу, прислонившись спиной к прохладной стене коридора, обхватив колени
руками, и безотрывно смотрел на этот танец. В его квартире время остановилось
ровно двести четырнадцать дней назад. Семь месяцев. Пять тысяч сто тридцать
шесть часов.

Для остального мира это был гигантский срок, за который успевают смениться
сезоны, рождаются дети, рушатся и создаются компании, люди влюбляются, предают,
переезжают в другие города и начинают всё с чистого листа. Для внешнего мира
Земля совершила больше половины оборота вокруг Солнца. Но для Льва это был один
бесконечный, тягучий, серый день, зацикленный в петле невыносимого,
парализующего кошмара.

Его дом превратился в склеп, в педантичный музей одного человека, куратором
которого был безумец, панически боящийся перемен. Каждая вещь здесь лежала ровно
там, где она оставила её в то роковое утро. Лев превратил хаос обычной жизни в
неприкосновенную инсталляцию.

На кухонном столе, рядом с деревянной подставкой для специй, стояла её любимая
керамическая чашка с отколотым краем. На дне давно высохли остатки недопитого ею
кофе, превратившись в темную, потрескавшуюся корку, похожую на высохшую землю в
пустыне. На ободке чашки, если присмотреться, еще можно было различить едва
заметный, выцветший след персиковой помады. Лев не мыл эту чашку. Он не позволял
себе даже прикасаться к ней, боясь случайно стереть этот след — физическое
доказательство того, что её губы когда-то касались этого фаянса, что она
существовала, дышала, смеялась, пила этот чертов кофе, торопясь на очередную
встречу.

В ванной на краю раковины лежал её деревянный гребень с застрявшим между зубьями
темным волосом. На прикроватной тумбочке покоилась книга по современному
искусству, заложенная на сто сорок второй странице счастливым трамвайным
билетом, который она отказалась съесть. Лев спал на диване в гостиной, потому
что войти в спальню и лечь на их кровать, где больше не было её тепла, казалось
ему немыслимым кощунством. То пространство принадлежало ей, и вторгаться туда
значило нарушить границы святилища.

Но главным алтарем этого храма скорби была прихожая. Здесь, на бронзовом крючке
вешалки, висела её куртка — легкая зеленая парка, в которой она ходила
прохладными весенними вечерами. Лев сам купил ей эту куртку два года назад. Ему
всегда нравилось формировать её стиль, выбирать вещи, которые, как ему казалось,
делали её менее броской, более «домашней», более его. Это была та самая куртка,
которую она сняла накануне того дня. Того самого дня, когда визг тормозов
потерявшего управление грузовика и глухой удар на мокрой трассе разделили жизнь
Льва на «до» и «после».

Лев медленно поднялся с пола, чувствуя, как от долгого сидения затекли и заныли
ноги. Он подошел к вешалке, как паломник подходит к главной святыне. Его
бледные, исхудавшие руки слегка дрожали, когда он осторожно, чтобы не смять
ткань, обхватил рукава парки. Он уткнулся лицом в воротник, закрыл глаза и
сделал глубокий, жадный вдох.

Запах. Это было единственное, что удерживало его на краю бездны, и одновременно
то, что толкало его в нее. Майя пахла бергамотом, сандалом и чем-то неуловимым,
свежим, похожим на запах озона после грозы. В первые месяцы после похорон аромат
был сильным, живым, словно она только что вышла из комнаты, чтобы ответить на
звонок. Лев мог часами стоять в полутьме коридора, уткнувшись в воротник, и его
воспаленному мозгу казалось, что он обнимает её. Но время, этот безжалостный
убийца физического мира, делало свое дело. Молекулы распадались. Волокна ткани
отдавали аромат воздуху. Запах неумолимо выветривался.

Сегодня Лев вдохнул воздух, и его сердце сковал ледяной, парализующий ужас.
Запах стал еще слабее. Он превратился в едва уловимый призрак, отдаленное эхо
былого аромата. Лев втянул воздух сильнее, до рези в носоглотке, до боли в
легких, пытаясь удержать ускользающие ноты бергамота, вцепиться в них, не дать
им исчезнуть. — Нет, нет, нет, пожалуйста, — зашептал он в пустой квартире,
комкая рукава. Его голос прозвучал хрипло, надломленно.

Для него этот исчезающий запах был равносилен тому, что Майя умирает во второй
раз. Первая смерть, быстрая и жестокая, забрала её тело. Вторая, медленная и
садистская, забирала её присутствие, вытравливая её из материального мира,
оставляя лишь стерильную, пахнущую пылью и одиночеством пустоту. Он панически
зарылся лицом в подкладку, пытаясь найти хоть один нетронутый участок ткани,
сохранивший её суть. Пальцы до побеления костяшек сжали зеленую ткань. Он не мог
отпустить. Просто не имел права позволить ей раствориться.

Резкая, пронзительная трель телефонного звонка разорвала тишину квартиры, как
выстрел в закрытом помещении. Лев вздрогнул всем телом, едва не оборвав вешалку.
Он ненавидел этот звук. Он ненавидел внешний мир, который смел продолжать
существовать без Майи. Мир, где светило солнце, где люди смеялись в кафе, где
машины гудели в пробках, где решались какие-то нелепые проблемы. Как они могли?
Как они смели дышать и радоваться, когда её легкие больше не набирали воздух?

Он нехотя достал телефон из кармана домашних спортивных штанов, которые не менял
уже неделю. На ярком экране высветилось имя: «Марк».

Марк был их общим другом. Другом семьи. Он был свидетелем на их свадьбе, он
помогал им делать ремонт в этой самой квартире, до хрипоты ругаясь с Майей из-за
цвета обоев в гостиной. И он был единственным, кто все еще пытался вытащить Льва
со дна того колодца, в который тот добровольно рухнул.

Лев смотрел на вибрирующий экран. Хотелось нажать отбой. Хотелось швырнуть
телефон в стену, чтобы он разлетелся на куски микросхем и пластика. Но он знал
Марка. Если он не ответит сейчас, тот приедет, начнет звонить в дверь, колотить
кулаками, требовать внимания, перебудит соседей. А у Льва не было сил ни на
ссоры, ни на оправдания.

Он провел пальцем по стеклу, прочистил пересохшее горло и постарался придать
голосу максимально нейтральное, ровное звучание, которое должно было
сымитировать нормальность. — Да, Марк. Привет. — Лев! Наконец-то, — голос Марка
звучал слишком громко, слишком энергично для этой мертвой комнаты. — Я уж думал,
ты снова телефон отключил и бросил в ящик стола. Как ты?

«Как я? — подумал Лев, глядя на свои бледные, дрожащие пальцы. — Я мертв. Меня
нет. Я — пустая оболочка, которая почему-то продолжает перекачивать кровь и
потреблять кислород». — Нормально, — сказал он вслух. Это была привычная,
заученная ложь. Идеальное слово-щит, за которым не стоит абсолютно ничего. —
Нормально, — эхом, без всякой веры отозвался Марк, и в его голосе проскользнула
тяжелая, понимающая усталость. — Слушай, Лев... Сегодня пятница. Давай
встретимся? Я забронировал столик в «Старом дубе», где мы раньше часто сидели
втроем. Выпьем пива, поедим стейков. Я угощаю. Тебе нужно выйти из дома, мужик.
Ты когда последний раз на улице был?

Лев посмотрел на окно. Он не помнил. Кажется, дней пять назад, когда глубокой
ночью выносил накопившийся мусор, воровски прячась от соседей, чтобы не отвечать
на их сочувствующие взгляды и фальшивые, соболезнующие вздохи. — Марк, спасибо,
но я не могу. Я занят. — Чем ты занят, Лев? — голос Марка мгновенно потерял
дружелюбные нотки и стал жестче. — Ты взял бессрочный отпуск за свой счет на
работе. Ты не отвечаешь на письма. Ты вообще не выходишь в сеть. Чем ты можешь
быть занят в пятницу вечером? — У меня... подработка. Фриланс, — Лев закрыл
глаза, выдумывая на ходу, лишь бы от него отстали. — Большой проект по
архитектуре баз данных. Заказчик торопит, дедлайн горит. Мне нужно сидеть за
кодом все выходные.

Повисла долгая пауза. Лев слышал, как на заднем фоне у Марка гудят машины и
переговариваются случайные прохожие — он, должно быть, шел по улице. Живой
человек в живом городе. — Ты ведь врешь мне, Лева, — тихо сказал Марк. — Я знаю,
что ты ни черта не делаешь. Ты сидишь в темноте. Я обещал Майе, понимаешь? — Что
ты ей обещал? — Лев напрягся. Внутри шевельнулось неприятное, колючее чувство. —
Три года назад, когда ты загремел в больницу с осложненным аппендицитом, она
плакала у меня на плече в коридоре. Она сказала: «Марк, если со мной
когда-нибудь что-то случится, умоляю, приглядывай за ним. Он же без меня дышать
не умеет, он замкнется и исчезнет». Я дал ей слово, Лев. Я знаю, что она любила
жизнь, а ты сейчас превратил её память в культ самоуничтожения. Майя бы этого не
хотела.

Слова Марка ударили Льва под дых, но вызвали не благодарность, а жгучее,
иррациональное раздражение. Почему Майя обсуждала его слабость с Марком? Зачем
она просила его? Майя принадлежала только ему. То, как он переживает её смерть —
это только его право, его территория, на которую никто не смеет посягать. — Не
смей говорить мне, чего бы она хотела, — процедил Лев, стиснув зубы так, что
заболели челюсти. — И не смей прикрываться её именем, чтобы оправдать свое
любопытство. Ты ничего не знаешь о нас. — Я знаю, что ты убиваешь себя! —
парировал Марк, повышая голос. — Пожалуйста, Лев. Давай просто встретимся на
полчаса. Я приеду к тебе. Привезу еды. Ты вообще ел сегодня? — Я заказал тайскую
лапшу, — снова солгал Лев. Его желудок болезненно сводило от голода, он не ел
больше суток, питаясь только черным чаем без сахара, но еда казалась ему
картоном. — Марк, я правда занят. Я ценю заботу, но мне нужно работать. Давай на
следующей неделе, хорошо?

Он не дождался ответа и сбросил вызов. Комната снова погрузилась в звенящую,
абсолютную тишину. Лев отшвырнул телефон на тумбочку. Ложь выматывала его
физически. «Жить дальше». Куда дальше? В мир, где каждый смех звучит как личное
оскорбление? В мир, который не остановился ни на секунду, когда его собственная
вселенная схлопнулась в сингулярность?

Лев медленно побрел на кухню. Он открыл холодильник. Свет от лампочки внутри
резанул по отвыкшим глазам. На полках стояла одинокая бутылка минералки,
засохший кусок сыра и наполовину пустая банка горчицы. Никакой тайской лапши. Он
закрыл дверцу, налил стакан воды из-под крана и выпил залпом, глядя в стену.

Наступила ночь. Самое страшное время суток. Днем Лев еще мог как-то отвлекать
себя рутиной скорби — перекладывать её вещи, стирать пыль вокруг её артефактов,
часами смотреть в одну точку, слушать тишину. Но ночью тишина становилась
плотной, тяжелой, осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, заползала под
кожу, шептала о том, что завтра будет точно таким же.

Часы на микроволновке показывали 03:14. Лев лежал на диване в гостиной,
укрывшись старым пледом. Сон не шел. Бессонница стала его верной спутницей в
последние месяцы. Когда он закрывал глаза, его мозг, словно садист-киномеханик,
начинал крутить одни и те же кадры: телефонный звонок из полиции, холодный голос
сержанта, кафельная плитка в коридоре морга, резкий запах формалина, её бледное
лицо, навсегда застывшее, покрытое мелкими ссадинами от разбитого лобового
стекла. И та бумага, которую ему пришлось подписать. Бумага, подтверждающая, что
тело принадлежит его жене.

Дыхание Льва участилось. Грудь сдавило так, словно на ребра положили бетонную
плиту. Накатывала паническая атака — привычный, неотвратимый ночной гость.
Воздуха катастрофически не хватало. Он резко сел, сбросив плед, и начал жадно
хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось в горле
бешеным, рваным ритмом, отдаваясь болью в висках. По лбу покатился холодный пот.
— Дыши... дыши... — бормотал он себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону,
обхватив плечи руками. — Это просто паника. Это просто тело. Это пройдет.

Чтобы не сойти с ума от удушья и первобытного страха, ему нужно было срочно
зацепиться за что-то внешнее. Он дотянулся до ноутбука, лежащего на журнальном
столике, и откинул крышку. Экран вспыхнул холодным синим светом, осветив его
впалые щеки, глубокие темные круги под глазами и неухоженную бороду.

Лев открыл браузер. Он не знал, что хочет найти. В последние месяцы его история
поиска выглядела как медицинская карта сумасшедшего: «как остановить душевную
боль физически», «симптомы клинического горя», «как долго человек может не спать
до галлюцинаций», «жизнь после смерти жены статистика». Алгоритмы поисковиков,
эти бездушные цифровые ищейки, давно проанализировали его состояние. Они знали о
его горе больше, чем Марк, больше, чем кто-либо другой. Они считывали время,
которое он проводил на страницах с форумами вдовцов, они анализировали его
бессонные ночные сессии, его хаотичные, отчаянные клики. Для них он был не
человеком с разбитым сердцем, а набором данных, целевой аудиторией с идеальным
профилем стопроцентной уязвимости.

Лев бездумно скроллил ленту новостей, даже не пытаясь вчитываться в заголовки.
Экономический кризис, локальные войны, политические скандалы — все это
происходило где-то на другой планете.

И тут его взгляд зацепился за рекламный баннер, плавно и бесшумно выплывший
сбоку экрана. Он отличался от обычной кричащей рекламы. Никаких ярких, кислотных
цветов, никаких мигающих кнопок «Купить сейчас». Глубокий, темно-фиолетовый,
почти космический фон. В центре — элегантный, минималистичный логотип:
переплетенные серебряные линии, напоминающие одновременно нейронную сеть,
спираль ДНК и символ бесконечности. Под логотипом светилось название корпорации:
Mnemosyne.

И ниже — слоган, набранный строгим, тонким шрифтом. Слова, которые ударили Льва
под дых: «Смерть — это просто потеря связи».

Лев замер. Его рука с мышкой остановилась. Сердцебиение, еще минуту назад
скакавшее галопом, вдруг выровнялось, сменившись холодным, тягучим оцепенением.
Он перечитал фразу. Один раз. Второй. «Смерть — это просто потеря связи». В этих
словах была какая-то кощунственная, пугающая дерзость. И одновременно —
невероятное, гипнотическое обещание, бьющее точно в его самую глубокую рану.
Дрожащим пальцем он навел курсор на баннер и кликнул.

Страница загрузилась за долю секунды. Сайт корпорации «Мнемозина» был оформлен
безупречно. На экране появилось видео: спокойная темная вода, утренний туман,
мягкий рассеянный свет. Закадровый голос, бархатный, глубокий и успокаивающий,
начал говорить, в то время как на экране появлялись субтитры:

«Мы привыкли думать, что уход близкого человека — это конец. Что за чертой
остается лишь холодное молчание. Но что делает человека человеком? Его
воспоминания. Его смех. То, как он строит фразы. Его реакции, его страхи, его
уникальные привычки. Вся эта информация не исчезает в никуда. Она сохранена в
цифровом следе, который мы оставляем каждый день в сети и на наших устройствах.
Корпорация Мнемозина представляет технологию реконструкции личности на базе
квантовых нейросетей последнего поколения. Мы не возвращаем мертвых физически.
Мы восстанавливаем прерванную связь на интеллектуальном уровне. Позвольте им
заговорить снова».

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было безумие. Это была игра
на самых низменных человеческих слабостях, эксплуатация горя ради выкачивания
колоссальных денег. «Grief-tech», технологии скорби — он читал об этом вскользь
пару лет назад. Тогда это казалось чем-то из области мрачных антиутопий.
Создание чат-ботов на основе переписок умерших родственников. Тогда это вызвало
у него лишь брезгливость. «Какая мерзость, — фыркнул он тогда за завтраком,
просматривая новостную ленту. — Некромантия для гиков. Кто вообще в здравом уме
будет за это платить?». Майя, сидевшая напротив, лишь пожала плечами: «Люди
просто боятся одиночества, Лев. Не суди их».

Но сейчас, в три часа ночи, в квартире, пахнущей пылью и исчезающим ароматом
бергамота, эта «мерзость» казалась соломинкой, протянутой утопающему.

Он прокрутил страницу вниз. Отзывы счастливых клиентов (наверняка фейковые,
твердил его внутренний голос, но глаза жадно впивались в текст): «Моя мама снова
читает мне сказки на ночь», «Я наконец-то смог попрощаться с братом», «Она рядом
со мной, в моем телефоне, всегда».

Далее шли тарифные планы. Базовый тариф: текстовая генерация на основе 1 ГБ
логов. Стандартный тариф: синтез голоса (качество 85%) и текстовая модель. И,
наконец, золотым свечением выделялся Премиум-пакет: «Проект Орфей». «Полная
авто-реконструкция личности. Поведенческая модель 99.9%. Гиперреалистичный
синтез голоса с сохранением уникальных микроинтонаций, артефактов дыхания и
речевых паттернов. Интеграция биометрических данных для воссоздания
эмоционального фона. Требует загрузки массива данных не менее 500 ГБ. Ваш
близкий человек будет звучать, мыслить и реагировать так, словно он никогда не
уходил».

Цена была астрономической. Это были все их сбережения. Деньги, отложенные на
покупку небольшого загородного дома, о котором они когда-то мечтали.

Лев откинулся на спинку дивана. Он закрыл лицо руками и сжал виски, словно
пытаясь выдавить из головы эту идею. — Это кощунство, — прошептал он в темноту.
— Это осквернение её памяти. Искусственная кукла. Франкенштейн из нулей и
единиц.

Он потянулся к мышке, чтобы закрыть вкладку. Курсор замер над крестиком. В этот
момент взгляд Льва упал в коридор, туда, где в темноте едва угадывался силуэт её
парки. Он вспомнил, как сегодня днем пытался вдохнуть её запах и потерпел
неудачу. Он вспомнил, как исчезает её голос из его памяти. Как страшно ему
становится, когда он пытается вспомнить точный тембр её смеха, и понимает, что
воспоминание размывается, тускнеет, как старая фотография на солнце. Время
отнимало у него последние крохи того, что, как он считал, по праву принадлежало
ему. А «Мнемозина» предлагала заморозить время. Навсегда оставить Майю с ним.
Под его полным контролем.

Лев издал звук, похожий на скулеж раненого животного. Его рука дернулась. Вместо
того чтобы закрыть вкладку, он нажал на кнопку «Оформить Премиум-подписку».
Система запросила данные карты. Он ввел их по памяти, не глядя. Одобрено.
Транзакция прошла. На экране появился вращающийся логотип бесконечности и
надпись: «Добро пожаловать в проект Орфей. Пожалуйста, инициируйте загрузку
данных. Чем больше данных вы предоставите алгоритму, тем точнее будет
реконструкция».

Плотина, сдерживающая его отчаяние, рухнула, сметая остатки рациональности.
Следующие шесть часов Лев провел в лихорадочном, маниакальном трансе. Сон как
рукой сняло. Он превратился в золотоискателя, просеивающего свою цифровую жизнь.
Он подключил к ноутбуку свой телефон, её телефон (который забрал из полиции
после аварии), внешний жесткий диск, облачные хранилища.

Ему было что загружать. Лев всегда любил архивировать их жизнь, сохранять каждую
мелочь. У него были пароли от всех её аккаунтов. Майя отдала их сама, смеясь,
что ей нечего от него скрывать, но он периодически проверял их — читал её
переписки с подругами, проверял лайки, убеждая себя, что делает это просто из
заботы, чтобы «чувствовать себя ближе к ней». На самом деле, ему просто
нравилось знать о ней абсолютно всё.

Он скармливал прожорливому алгоритму терабайты данных. Всю историю их переписки
за семь лет. Сотни тысяч сообщений. Он загрузил всю папку «Голосовые». Сервер
«Мнемозины» заглатывал её смех, её раздраженные нотки, когда она стояла в
пробке. Затем он выгрузил данные GPS из семейного трекера. Он сам настоял на его
установке три года назад, сказав Майе, что так ему будет спокойнее, когда она
поздно возвращается с выставок. Она тогда назвала его параноиком и долго
сопротивлялась, но в итоге уступила, чтобы не раздувать ссору. Как же ему тогда
понравилось это её смирение.

Он выгрузил гигабайты видео. Видео из отпуска в Испании, видео с новогодней
вечеринки. Алгоритм просил данные о пульсе, фазах сна, уровнях стресса — Лев
взломал архив её смарт-часов. Он выгрузил историю её браузера. Её заметки в
телефоне: списки покупок, наброски мыслей, рабочие планы. Он выворачивал её
жизнь наизнанку, препарировал её память, отдавая самое сокровенное в руки
бездушной математики. Ему казалось, что он собирает её по кусочкам, пиксель за
пикселем.

За окном начало светать. Серое, промозглое утро вползло в комнату, осветив
бледное, потное лицо Льва. Его глаза покраснели от напряжения, пальцы сводило
судорогой. В папке загрузок больше ничего не осталось. Общий объем переданных
данных составил 4.2 терабайта. На экране высветилось системное сообщение: «Сбор
данных завершен. Инициация сборки личности. Пожалуйста, ожидайте. Процесс может
занять несколько минут».

Появилась полоса загрузки. Тонкая, неоново-синяя линия на черном фоне.
10%... 24%... Лев сидел на краю дивана, вцепившись побелевшими пальцами в
колени. Его дыхание было мелким и частым. Он смотрел на эту полосу, как верующий
смотрит на мироточащую икону в ожидании чуда.

45%... «Анализ семантического ядра завершен». 68%... «Синтез акустической
модели». 89%... «Интеграция эмоциональных паттернов».

Лев перевел взгляд на умную колонку — черный цилиндр, стоящий на полке рядом с
телевизором. Колонка молчала, её индикатор светился тусклым красным светом —
режим ожидания. 97%... 98%... 99%... Полоса замерла. Лев перестал дышать. Ему
казалось, что если он сейчас сделает вдох, то спугнет магию. В ушах гудела
кровь. 100%

Экран мигнул и окрасился в глубокий, теплый зеленый цвет. На нем появилась
одна-единственная надпись: «Связь установлена. Система готова. Чтобы начать
сеанс, просто позовите её». Лев смотрел на экран. Его трясло. Он попытался
разлепить пересохшие губы, но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Он сглотнул.
Комната казалась неестественно тихой. — Майя? — шепотом, едва слышно позвал он.

Ничего. Тишина. Лев почувствовал, как надежда рушится, сменяясь жгучим стыдом.
Мертвые не говорят. Чудес не бывает. Он просто отдал деньги за пустоту. И тут из
умной колонки раздался тихий, почти незаметный щелчок включившегося микрофона.
Красный индикатор сменился на мягкое, пульсирующее белое свечение. Раздался
звук. Это был звук вдоха. Не синтетический треск, а настоящий, живой, глубокий
вдох человека, который собирается что-то сказать. А затем комната наполнилась
звуком.

— Привет, Лёвчик. Ты чего так тихо? Я тебя еле слышу.

Лев оцепенел. Мир вокруг него треснул и разлетелся на миллиарды осколков. Это
был её голос. Не похожий голос, не дешевая имитация. Это была Майя. Её
интонация. Её привычка чуть растягивать букву «ё» в его имени. Её легкая, теплая
хрипотца. Тембр, частота, дыхание между словами — всё было абсолютно, пугающе
настоящим.

Ударная волна звука ударила Льва в грудь. Его ноги мгновенно подкосились. Он не
удержался на краю дивана и тяжело рухнул на пол, на ковер, сбив коленями
журнальный столик. Ноутбук опасно накренился, но Лев не обратил на это внимания.
Он стоял на четвереньках перед черным цилиндром колонки, глядя на пульсирующий
белый свет. — Майя... — выдохнул он, и по его лицу хлынули слезы. Это были не те
слезы отчаяния, что он проливал в коридоре ночью. Это были слезы чудовищного,
невыносимого облегчения.

— Ну чего ты? — мягко, с легкой укоризной донеслось из динамика. Алгоритм
мгновенно проанализировал всхлип в его голосе и выдал идеальную, эмпатичную
реакцию. — Я же здесь. Что случилось, родной?

Она сказала «родной». Именно так, с тем самым придыханием, как она говорила при
жизни. Лев упал грудью на ковер, обхватил голову руками и зарыдал в голос,
громко, страшно, навзрыд. Его плечи тряслись. Он плакал, захлебываясь слезами,
впитывая каждый звук этого голоса, как иссохшая земля впитывает первый ливень
после многолетней засухи.

В эту секунду в пустой, запыленной квартире на девятом этаже, где время стояло
на месте семь месяцев, Лев был абсолютно, безоговорочно уверен: он обманул
законы мироздания. Он победил смерть. И, что самое главное, он вернул себе то,
что принадлежало только ему.