Погружение III

Ядро Распада.


Гробница. Третий час после смерти. Тьма становится светом, но не той, что ждали.
Небо — черное.
Луна — как выколотый глаз.


Иисус открывает глаза. 
Не потому что захотел — потому что боль вернулась. 
Он дышит. 
Небо не разверзлось. Трубы не заиграли. Ангелы не запели.
Он просто…
перестал быть
мертвым.
Легкие наполняются не воздухом, а памятью —
удар копья,
уксус на губах,
крик:
“Почему Ты оставил Меня?” 


Оживший встает,
но не в сиянии,
не в славе —
а как пьяный,
спотыкаясь о собственные ноги, хватаясь за стену,
чтобы не упасть.


Он смотрит на ладони. 
Раны не зажили. 
Они горят, как будто гвозди все еще там.


Перед Ним — Двойник: 
такие же раны, но пальцы ковыряют их с любопытством, 
как ребёнок раздирает струпья. 


“Ты опоздал”, —
говорит Другой.
"Ты умер в третий час. 
Я пришёл в шестой. 
Ты воскрес на третий день. 
Я приду на шестой. 
Ты — три. 
Я — шесть."


“Ты был мёртв три дня — смеётся. —
Это не для Бога.
Это для плоти.
Чтобы она точно усвоила,
что всё кончено.
Чтобы печень разложилась,
а лёгкие слиплись.
Чтобы тень от Троицы стала длиннее, чем Она Сама.”


Он рисует на пыли три шестёрки:
“Ты думаешь
три шестерки-
это число зверя?
Нет.
Три — это Отец, Сын и Дух, — говорит Он. 
А шесть — Отец, Сын, Дух...
плюс их тени”, —
смеётся Антихрист.


“Отец, Сын и Дух Святой?
Людям нужна другая троица.
Хлеб (чтобы не думать). 
Зрелища (чтобы не бунтовать). 
Козёл отпущения (чтобы не винить себя).


Иисус молчит. 


Двойник: 
“Я — Твоя тень. Тот, кого люди на самом деле хотят.
“Мессия, который даст им хлеб, а не крест.
Царь, который разобьёт Рим, а не подставит щёку.


“Ты — ложь, — говорит Иисус. 
“Нет. Я — их правда.
Ты воскрес для пустой гробницы.
А я иду к ним.
Антихрист — не чудовище. 
Я — зеркало, в котором люди увидят
собственное ожидание
удобного Бога.


Двойник царапает на камне: 
III
VI
IX
“Три часа — Твоя смерть. 
Шесть — моё рождение. 
Девять — час,
когда они поймут,
что перепутали нас.


Иисус едва стоит на ногах, он опирается на стену своей гробницы.


Антихрист поднимает терновый венец с каменного пола гробницы — небрежно,
как актёр берёт реквизит. 
“Ох, какие колючие”, — гримасничает, будто пробует на вкус чужую боль. 


Медленно прикладывает к своему челу —
не надавливает,
а примеряет, как корону.
Шипы не впиваются в кожу.
Они гнутся, будто боятся его. 


“Ну что, идёт мне?” — поворачивается к Иисусу, словно к зеркалу.


Мантия легионера валялась в углу —
смятая, залитая винной блевотиной, с ржавым пятном, место рассечения плоти на спине Христа.
Он встряхивает ткань.


“О, пахнет настоящей святостью”, — шёпотом восхищается,
прижимая ткань к лицу.
Накидывает на плечи. Поворачивается — плащ развевается,
как занавес перед премьерой.


Он отступает на шаг,
принимает позу -
одна рука прижата к груди
(где должно быть сердце), другая - театрально отведена в сторону, как на иконах. 


“Стой так, не двигайся”, — бормочет себе, будто фотограф, — "Страдающий Спаситель", версия 2.0.”
Глаза прикрыты наполовину
(чтоб выглядело мистически). 
Губы — приоткрыты
(намёк на предсмертный вздох). 
Поза — до боли знакомая,
но с поправкой на гламур. 


“Ну что, похож на Тебя?”
И тут Антихрист — срывается. 
Хохот рвётся из горла, нечеловечески звонкий, как звон разбитого церковного колокола. 
“О Боже, это же гениально!” — давится от смеха, хватаясь за живот.

Смех эхом разносится по гробнице, стучится в стены, вырывается в утро — ровно в шестом часу.


Антихрист закидывает ногу на край каменного ложа, вытирает окровавленную ступню о погребальные пелены.


“Мне не нужна дева для воплощения. 
Мне не нужен крест для искупления.”
Разводит руки.
Пурпурная мантия (воняющая кислым вином и чужой смертью) расправляется, как крылья летучей мыши.

"Они не хотят Царства Небесного.
Они хотят Царство Земное! ”.