Глава 15. Анатомия прилива

Берег залива Фанди встретил их запахом гниющих водорослей и дешевого дизельного топлива. Для человека, чьи легкие сто сорок семь лет фильтровали лишь ледяную соль и трупный яд Атлантики, воздух 2021 года казался густым, как расплавленный пластик. Он обжигал гортань химией невидимых частиц — выхлопами машин, испарениями полимеров, озоном далеких гроз, которых здесь никогда не было.

Эд Марлоу — так звали канадца из береговой охраны — затушил сигарету о подошву тяжелого ботинка и сплюнул за борт. Его лицо, выдубленное ветрами Северной Атлантики, оставалось непроницаемой маской профессионального рыбака. Но глаза выдавали его с головой. В них плескалось то же самое безумное понимание, которое охватывает людей при встрече с настоящим чудом или настоящей смертью.
— Ты весишь меньше мешка с перьями, — буркнул он, помогая Гансу переступить через леера на твердую палубу катера CG-147. — И холодный, как чертова рыба. Если бы ты был куском льда, мы бы продали тебя японцам за хорошие деньги.

Ганс ничего не ответил. Стоило его ногам коснуться вибрирующего металла, как колени подогнулись. Мышцы, забывшие гравитацию, отказывались держать скелет. Он рухнул на колени, упираясь ладонями в прорезиненное покрытие. Трость осталась лежать на дне деревянной шлюпки — единственное напоминание о мире, где дерево имело душу.

— Эй, подъем, — Эд грубо дернул его за воротник рваной рубахи XIX века. — Береговая служба Канады не предоставляет услуги такси для мертвецов. Либо идешь сам, либо я вызываю полицию, и они разбирают тебя на органы ради науки.

При слове «наука» внутри Ганса что-то оборвалось. Видение из комы — белые халаты, иглы, лаборатория под названием «Объект Омега» — ударило по нервам разрядом чистого животного ужаса. Он вскинул голову. Зрачки расширились, поглощая почти всю радужку.
— Нет, — прошептал он. Голос сорвался, превратившись в хрип утопленника. — Не отдавай меня им. Пожалуйста.

В этом «пожалуйста» было столько первобытного страха, что даже циничный спасатель замер. Перед ним стоял ребенок. Биологически ему нельзя было дать больше пятнадцати: гладкая кожа без морщин времени, пушок над верхней губой, который еще не знал бритвы, хрупкость ключиц, выпирающих из-под мокрой ткани. Но глаза... глаза были старше самого океана. В них стояла такая бездна пережитого горя, что Эду стало физически холодно посреди июльского утра.

Дом Эда Марлоу пах одиночеством. Это был старый трейлер-прицеп на краю национального парка Кеджимкуджик, приколоченный к земле бетонными блоками. Внутри царил идеальный армейский порядок холостяка: ни одной лишней вещи, всё на своих местах.
Эд швырнул Гансу стопку одежды.
— На вот. Мой племянник приезжал в прошлом году, забыл. Снимай свои гнилые тряпки, пока у тебя чахотка не открылась.

Ганс взял толстовку дрожащими пальцами. Ткань была мягкой, флисовой — материал, которого не существовало в эпоху пара. Он прижал ее к лицу, просто чтобы почувствовать запах другого живого человека. От толстовки пахло потом, табаком и чем-то невыразимо домашним. По впалым щекам мальчика покатились слезы. Крупные, беззвучные капли падали на синтетическую ткань. Он плакал не от боли. Он плакал потому, что впервые за полтора столетия почувствовал чужое тепло, пусть даже оставшееся на старой кофте.

— Да хватит уже ныть, — раздраженно бросил Эд, но голос его дрогнул. Он отвернулся к плите, делая вид, что возится с кофе. — Жратва внизу. Ешь. Нам нужно нарастить тебе немного мяса на кости, прежде чем...

Он осекся. Прежде чем что? Прежде чем социальные службы заберут найденыша? Прежде чем врачи превратят его в лабораторную крысу? Или прежде чем тело парня окончательно сдастся той странной болезни, что держит его сердце на отметке тридцати ударов в минуту?

Когда Ганс разделся донага в тесном душе трейлера, Эд невольно взглянул на него. То, что он увидел, заставило старого моряка перекреститься.
На груди подростка, прямо над сердцем, зияла рана. Она выглядела свежей — рваные края кожи, запекшаяся черная корка, похожая на вулканическое стекло. Но когда Эд подошел ближе с фонариком, он понял страшную истину. Рана не заживала. Она пульсировала. В такт этому пульсу изнутри пробивался тусклый фиолетовый свет. Словно там, под ребрами, билось второе, чужеродное сердце.

— Господи Иисусе, — выдохнул Эд. — Что они с тобой сделали?

Это было проклятие Дома Бурь. Каин вытянул магию сына, чтобы спасти себя, но высосал недостаточно. Черный обсидиан, сгоревший в топке дирижабля, оставил после себя эхо. Дыра в реальности. Чтобы эта дыра не поглотила мир, океан заморозил время вокруг носителя. Ганс стал затычкой в плотине Апокалипсиса. Пока он жив и остается пятнадцатилетним, Древний ужас спит. Но цена этого сна — абсолютная изоляция. Вечность в теле ребенка, которому запрещено взрослеть.

Прошла неделя.
Ганс начал говорить. Короткими, рублеными фразами. Оказалось, он знает математику уровня Кембриджа, говорит на мертвой версии английского языка и умеет чинить паровые двигатели взглядом.
Эд смотрел, как мальчик сидит на крыльце трейлера, глядя на закат. Солнце садилось в лес, окрашивая небо в цвета крови.
— Тебе сколько лет, парень? — спросил Эд, протягивая банку теплого пива.
— Я не знаю, — честно ответил Ганс. — Когда лодка упала в воду, мне было пятнадцать. Прошла зима. Потом лето. Много зим. Но здесь... — он коснулся своей груди, туда, где пульсировал фиолетовый огонь. — Здесь всегда осень моего рождения. Мне больно расти, мистер Эд. Каждый год, который проходит снаружи, отрывает кусок моей кожи изнутри.

Эд сделал огромный глоток. Алкоголь не помогал смыть страх.
Потому что сегодня утром, проверяя сеть, он нашел старую медную шкатулку, запутавшуюся в трале вместе со шлюпкой Ганса. Шкатулка принадлежала дому Терниев — герб в виде змеи невозможно было спутать. А внутри лежал дневник Стерлинга.
Агент Тайного Совета описывал проект «Аврора». План создания совершенного оружия. Они нашли способ призвать сущность Нижних миров. Демону нужен был сосуд — человек с нулевым сопротивлением магии. Чистейшая душа, которая станет топливом для прорыва барьера.
Дата призыва: Ночь Красной Луны, 1884 год.
Но запись обрывалась пометкой: «Объект нестабилен. Потеря энергии критическая. Призыв отложен до стабилизации потенциала. Носитель должен оставаться в состоянии пубертатного скачка вечно. Любое взросление приведет к разрыву континуума».

Эд посмотрел на свой календарь. Жирно обведенная дата красным маркером. 13 октября. Полнолуние. Суперлуние. Кровавая Луна.
До ночи, когда демоны должны были пожрать этот мир через грудную клетку британского сироты, оставалось ровно три месяца.

И тогда канадец принял решение. Самое мерзкое и единственно возможное.
Он сел рядом с Гансом, тяжело вздохнув.
— Послушай меня внимательно, сынок, — сказал он, стараясь не смотреть в эти древние глаза. — Социальные службы будут здесь завтра. Они увидят твои документы... вернее, их отсутствие. Тебя запрут в госпиталь. Люди в белых халатах придут снова. Те самые, из твоего кошмара.

Ганс вздрогнул всем телом. Банка пива в его руках треснула — пальцы сжались с нечеловеческой силой, хотя внешне он оставался слабым ребенком. Осколки порезали кожу, выступила кровь. Обычная красная кровь.
— Поэтому, — продолжил Эд, чувствуя, как во рту пересыхает, — ты останешься здесь. Со мной. Мы скажем всем, что ты мой дальний родственник. Из глухой деревни. Немного... отстающий в развитии.

Он положил тяжелую, мозолистую руку на плечо мальчика. Это был жест собственника. Жест охотника, метящего территорию. Эд Марлоу не был добрым самаритянином. Он был старым одиноким волком, нашедшим в лесу смертельно раненного олененка. И вместо того, чтобы добить из жалости, он решил оставить его в сарае.
Не ради спасения души Ганса.
Ради собственного спасения от вселенского одиночества. Мальчик-призрак стал идеальным компаньоном для человека, чья жизнь давно превратилась в ожидание смерти.

— Я буду заботиться о тебе, — солгал Эд, и это была самая горькая ложь в его жизни. — Обещаю. Никто тебя не тронет.

Ганс поднял на него взгляд. Слезы, которые текли из него бесконечным потоком все эти дни, внезапно высохли. Фиолетовое свечение под его кожей на мгновение вспыхнуло ярче, освещая сумерки трейлера жутким неоновым светом.
Мальчик кивнул.
Он понимал истинную природу этой сделки. Он видел это в глазах спасателя. Взгляд хищника, выбирающего самую слабую овцу в стаде не из злобы, а из холодного расчета природы.

Эд Марлоу становился его тюремщиком. Добрым, пахнущим потом и рыбой тюремщиком, который заколотит окна гвоздями, когда наступит октябрь.
Ганс прижался плечом к плечу мужчины. Впервые за сто сорок семь лет кто-то назвал его своим. Пусть даже ценой собственной свободы. Тепло чужой руки было единственным лекарством от ледяной пустоты вечности, и ради этого тепла он был готов позволить демонам спать внутри себя хоть целую вечность.