Глава 19. Анатомия шкафчика номер сорок два

Тишина после хлопка дубовой двери была густой, как нефть в заливе Фанди. Она длилась ровно три секунды — время, за которое человеческое ухо перестает слышать эхо и начинает различать фоновый шум. Для Ганса этот шум был оглушительным.

Гул труб отопления, шуршание сотен ног по линолеуму, далекий звон колокольчика, смех где-то на втором этаже — всё это сливалось в симфонию нормальной жизни, к которой у него не было иммунитета. Его нервная система, привыкшая фильтровать лишь рев океана и треск молний отца, сейчас работала на пределе возможностей, пытаясь обработать терабайты данных обычного школьного утра.

Он стоял, прижавшись лбом к холодному металлу своего нового шкафчика. Номер 42. Краска была свежей, синей, с легким запахом растворителя. Цифры были выведены трафаретом небрежно — двойка чуть кривила вправо. Кто-то внизу нацарапал ключом имя «ТОМАС ; ДЖЕН». Обычный подростковый мусор, вечный, как само время. Гансу захотелось провести пальцем по этим буквам, чтобы почувствовать чужую историю через вибрацию металла, но руки отказывались подниматься. Они висели вдоль тела плетьми, тяжелыми от свинцовой усталости столетнего сна.

— Эй. Ты новенький? Тот самый Марлоу?

Голос раздался справа. Женский. Не сладкий, как патока, а сухой, с хрипотцой курильщика и интонациями человека, который слишком много знает о чужой боли.

Ганс медленно, словно его шея заржавела, повернул голову. Перед ним стояла девушка. На ней была форма школы: серая юбка-плиссе, белая блузка и бордовый джемпер с гербом Святого Иуды — фигурой святого, пронзающего рыбу копьем. Символизм заставил уголок рта Ганса дернуться в подобии горькой усмешки. Святой убивал чудовище из бездны. А он, Ганс, сам был этой бездной.

Девушка была высокой, почти одного роста с ним, но ее плечи казались странно узкими под плотной вязкой свитера. Левая рука девушки была спрятана за спину, правая же теребила ремешок дешевых пластиковых часов.
— Меня зовут Сара Престон, — сказала она. — Я твоя... ну, типа, наставница кампуса. Староста этажа. Директриса Хэмиш спустила приказ: новички без социальных навыков должны быть взяты под опеку, чтобы не прыгнули с крыши в первую неделю. Так что поздравляю, я твой поводырь в этом филиале ада.

Она говорила быстро, проглатывая окончания слов, явно стараясь заполнить тишину, которую излучал Ганс. Люди всегда боятся пауз рядом с тем, кто выглядит сломанным. Им кажется, что в тишине растет ужас.

Ганс моргнул. Ресницы показались ему невероятно тяжелыми.
— У меня есть навыки, — произнес он. Голос звучал тихо, но акустика коридора подхватила его слова и разнесла их четко, без искажений. — Я могу разобрать двигатель V8 вслепую. И знаю разницу между фосгеном и хлорпикрином по запаху.

Сара замерла. Ее рука перестала теребить часы. Она смотрела на него секунду, две, а затем запрокинула голову и расхохоталась. Это был искренний, громкий смех, совершенно неуместный в священных стенах интерната. Несколько учеников обернулись. Сара показала им средний палец, не прекращая смеяться.
— Господи Боже, — выдохнула она, вытирая выступившие слезы уголком глаза. — Да ты псих. Настоящий клинический псих. Мне уже нравится.

Она обошла его кругом, разглядывая так, как биолог разглядывает новый вид жука.
— Значит так, Дэниэл-призрак. Правило первое: никто здесь не говорит про двигатели или химическое оружие. Здесь говорят о том, чей отец купил какой внедорожник, и кто вчера перепил сидра в амбаре Миллеров. Если будешь говорить такие вещи, тебя сожрут заживо. Понял?

Ганс кивнул. Он смотрел на ее профиль. В левом ухе Сары было три серебряных кольца, хрящ пробит маленькой булавкой. Под глазом — едва заметное пятнышко старой туши для ресниц, которое она забыла стереть утром. Она пахла дешевым мылом, сигаретами, которые курила тайком за гаражами, и чем-то неуловимо печальным. Запах одиночества, очень похожий на его собственный, только моложе.

— Твой шкафчик, — она ткнула пальцем в цифру 42. — Соседний мой. Сорок один. Удобно. Будешь воровать у меня запасные ручки перед контрольными.

Она протянула руку и решительно постучала костяшками по его дверце. Звук получился глухим, пустым. Идеальная метафора.
— Открывай. Посмотрим, какую дрянь тебе выдали завхозы. Мистер Хэтфилд выдает одеяла, которые помнят Конфедерацию.

Ганс потянулся к металлической защелке. Его пальцы плохо слушались — кончики все еще оставались бледно-синими от нарушения кровообращения, наследие ледяного сна. Замок щелкнул резко, неприятно.
Дверца открылась со скрипом ржавых петель.
Внутри было пусто. Только одна проволочная полка, покрытая липким слоем старого обойного клея. Ни запаха нафталина, ни фотографий рок-групп, ни наклеек с пивными брендами. Просто холодный металл и ожидание.

Сара заглянула внутрь через его плечо. Ее дыхание коснулось уха Ганса. Близость другого человека обжигала. За три месяца с Эдом он привык к постоянному присутствию огромного мужчины, но там была защита. Здесь же стояло существо его возраста, хрупкое и непредсказуемое.
— Классика, — фыркнула она. — Полный вакуум. Как раз под стать твоему эмоциональному состоянию. Ладно, смотри.

Она сделала шаг назад и внезапно вытащила руку из-за спины.
Это была книга. Потрепанный том в мягкой обложке цвета выцветшего денима. «Уловка-22» Джозефа Хеллера. Уголки страниц были загнуты, корешок заклеен черной изолентой.
— Держи, — она буквально втолкнула книгу в грудь Гансу. — Чтиво уровня гения для социопатов. Йоссариан поможет тебе понять, почему весь мир пытается тебя убить просто потому, что понедельник.

Ганс взял книгу двумя руками. Бумага была теплой от ее ладоней. Он вдохнул запах типографской краски, пыли и чего-то сладковато-медицинского — антисептического крема, которым мажут разбитые костяшки.
И вдруг горло сжало спазмом.
Не магическим, нет. Самым обычным, человеческим. Спазм абсолютной, невыносимой благодарности к незнакомому человеку, который дал ему вещь. Не еду, не одежду. Историю. Возможность сбежать из собственной головы хотя бы на несколько часов.

Его губы дрогнули. Нижняя челюсть затряслась мелкой дрожью. Фиолетовые вены на шее пульсировали быстрее, реагируя на скачок давления.
Слеза — горячая, едкая, настоящая — сорвалась с ресницы и упала прямо на глянцевую суперобложку книги, мгновенно впитываясь в бумагу. Размытое пятно посреди карикатурного лица пилота.

Сара увидела это. Ее суетливость исчезла мгновенно. Она больше не шутила. Выражение ее лица изменилось — теперь оно стало серьезным, взрослым и бесконечно уставшим. Она видела такое раньше. Видела детей, которых привозили сюда в лимузинах с охраной и оставляли одних в таких же пустых шкафчиках.

— Эй, — прошептала она. Ее голос потерял резкость. — Всё нормально.

Она осторожно, боясь обжечься или напугать, подняла руку и коснулась плеча Ганса. Просто положила ладонь поверх его промокшей насквозь толстовки. Тепло человеческой кожи проникало сквозь влажную ткань, добираясь до замерзших костей.
— Первые дни всегда самые паршивые. Тебе будет казаться, что ты задыхаешься. Что стены смыкаются. Это ложь. Это просто нехватка никотина и привычка спать с открытым окном.

Ганс не ответил. Он не мог. Он стоял, прижимая к груди украденную кем-то другим жизнь (эту книгу), и плакал беззвучно, содрогаясь всем телом. Слезы текли по лицу, капали с подбородка на синюю форму Святых. Он оплакивал не школу. Он оплакивал каждый день этих трех месяцев, когда Эд Марлоу учил мертвого мальчика быть живым, зная, что итогом этого урока станет самая страшная боль во вселенной — необходимость уйти, чтобы выжить.

Но сейчас, под тяжестью чужой ладони на плече и запахом старых книжных страниц, эта боль впервые за полтора столетия ощущалась не как наказание, а как доказательство того, что он все еще способен чувствовать.
А значит, проклятие Каина давало сбой. Возможно, черное стекло обсидиана начало крошиться не только внутри него, но и в самой ткани реальности.