Тебя ждёт ад

До дома было сорок минут пешком. Он знал это точно: ходил здесь почти каждый день семь лет.
Ключ он держал в правом кулаке, зажав так, что бородка вошла в ладонь. Этого он не чувствовал.
Как он вышел на эту улицу, не помнил. Помнил, что шёл. И до этого шёл.
Было тепло. Для середины апреля слишком тепло. Он подумал, что дома надо будет сказать про это — какая тёплая выдалась ночь.
Воздух над дорогой дрожал. Лужи были густые и тёплые, ботинок входил в них медленнее, чем должен был.
Левая нога не сгибалась в колене. Он приноровился ставить её всей подошвой сразу: получалось ровнее, только медленнее.
Куртка липла к боку. Кто-то из них успел ударить его туда чем-то узким. Чем — он не помнил.
Он посмотрел на свои руки. В темноте они были чёрные.

В руке что-то есть. Оно не тяжёлое, оно налипшее, будто ладонь сжали и залили.
Негромкий хруст. Ближе к звуку, с каким наступаешь на подтаявший наст.
Кто-то дышит рядом, часто и мелко, и это дыхание не его. Он ждёт, пока оно кончится, и оно кончается.
Потом опять хруст, и непонятно, был ли перерыв между первым и вторым. Может, это один и тот же.
Лица смазаны. Колени, спины, подошвы. Всё, что осталось, — ниже пояса и без имён.
Сначала есть нож. Его подарили когда-то, и он ни разу им ничего не резал.
Нож уходит из руки сразу и не возвращается.
Он не уверен, что это было сегодня.

Ножа при нём не было. Где оставил — не помнил. Возвращаться за ним он не думал.
Улица была пустая. За всё время мимо не проехало ни одной машины, и это его не удивило: ночь, окраина, четвёртый час.
Он попробовал посмотреть время. Стекло на часах было разбито, цифры под ним не читались. Он опустил руку.
Сначала умыться. В таком виде говорить нельзя.
Он представил прихожую, свет, вешалку с тремя крючками, из которых занят всегда один. Дальше прихожей ничего не было.
Асфальт шёл под уклон, и это было хорошо: под уклон нога работала лучше.
Он переложил ключ в левую руку.
Пальцы правой пришлось отгибать по одному.
Пошёл дождь.
Первая капля попала в шею, и он дёрнулся: она была горячая. Вторая тоже. Он подставил ладонь и стоял, пока в неё набиралось. Капли жгли, потом перестали жечь, потом кожа перестала их различать.
Пахло гарью. Огня нигде не было.
Дальше вдоль дороги встали столбы. Ни один не горел. Между столбами было что-то ещё, тонкое, согнутое пополам, и стояло оно слишком часто для деревьев. Он не стал приглядываться.
— Тебя ждёт ад.
Он остановился и обернулся. Глаза догнали поворот не сразу. За спиной было пусто.
— Что? — сказал он.
Никто не ответил, и он двинулся дальше, потому что стоять было холоднее, чем идти.
Вода в ботинке остыла. Нога этого не заметила. Он просто вспомнил, что вода была тёплой.
Ключа в руке не было. Пальцы нашли его в левом кармане.
Он достал его. Обычный, с квадратной головкой; на кольце пусто — брелок он снял и выбросил, потому что брелок был лишним.

Вещи дочери возвращают в пакете, в каких носят сменную обувь. Телефон, куртка, заколка, ключ. Он расписывается в двух местах. Мужчина за столом говорит: соболезную, — и это единственное слово, которое ему говорят за весь день.

Он не помнил, зачем взял его с собой.
Отпустил ключ, и через десять шагов пальцы нашли его снова.
Потом он начал считать и почти сразу забыл, что считает. Цифры были, а к чему они относились — нет. Он начал заново и на этот раз забыл раньше.
Асфальт кончился. Дальше начиналась размокшая колея — такая, что нога уходит и её приходится вынимать отдельным движением.
Он ступил в неё.
Колея вывела на пустырь. Слева стояла стройка, коробка в четыре этажа, без окон. На башенном кране горел красный огонь. Другого света не было.
Вода здесь не делилась на лужи — стояла вся целиком. Дорогу он находил ногами: дорога была твёрже.
Кое-где на воде поднимались пузыри — ровно, по одному, из одних и тех же мест. Ветра не было. Там, где он проходил близко, пузыри прекращались и начинались снова за спиной.
Пить хотелось так, что сводило челюсти. Вода стояла у самых ботинок, чёрная. Он посмотрел в неё и не увидел ничего — ни дна, ни себя.
Звук пришёл раньше. Мокрые тяжёлые шлепки, без пауз.
Справа, на краю зрения, шло движение. Он повернул голову, не сбавляя шага.
В воде дрались. Фигуры не различались: где кончалась одна и начиналась другая, понять было нельзя. Брызг они не поднимали — вода вокруг стояла ровно. Никто не звал на помощь. Никто не побеждал.
Плечи опустились. Стало легче — почему, он не понял.
Останавливаться было нельзя. Он опёрся рукой о забор стройки и пошёл дальше.
Потом изнутри поднялся жар — от лица, сухой.

Лица приходят по одному, и с каждым приходит жар.
Первый — в вязаной шапке, натянутой до бровей. Говорит: «Мужик, ты чё». Повторяет три раза с одинаковой интонацией, будто читает.
Второй — на корточках, спиной. Он так и не обернулся.
Третий пахнет бензином. Почему бензином — непонятно, гараж был чужой.
Четвёртый — с очень белыми зубами.
Пятый — тот, у кого была труба. Единственный, кто успел.
Шестой — с пушком вместо щетины. На этом лице он не задерживается.
Между лицами красное. Не кровь, а свет. От него сухо в глазах.
Отсутствие события преступления.
Он не знает, откуда это. Помнит только, что читал стоя.

Красное никуда не делось, когда лица кончились: огонь на кране. От огня было спокойнее.
Бок перестал болеть. Это было кстати: до дома оставалось меньше половины.
Дорога пошла вверх, из воды. Звук шёл следом.
Под ногами снова был асфальт.
Шлепки за спиной не отставали. Мокрые, ровные, без пауз.
Потом они оборвались.
Не стихли и не отдалились — оборвались разом. Одновременно правое ухо заложило, и в нём стало тихо и тепло.
Остановился. Прислушался левым.
Сзади ничего не было: пустырь, стройка, красный огонь на кране. Воды под ногами тоже не было. Асфальт был мокрый, и всё.
Впереди горел фонарь.
Горел ровно, белым. В свете были видны дорога, бордюр, урна и три мусорных бака за низкой кирпичной оградкой.
Под фонарём стояла женщина в куртке поверх халата. На поводке у неё была небольшая собака.
Собака увидела его первой. Встала, вытянула морду, повела носом. Потом попятилась и коротко, без злобы, заскулила.
Он встал в четырёх шагах.
Женщина посмотрела на него. Отвела глаза. Дёрнула поводок и сказала собаке: «Идём. Идём, кому говорю».
Они пошли к подъезду. Шаг у неё стал быстрее только в самом конце, у самой двери.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Он поднял руки и посмотрел на них в свете фонаря. Они не были чёрные. Они были в чём-то.
Желудок свело. К горлу подошло. Он сглотнул и подождал, пока пройдёт.

Он пробует поставить их по порядку.
Первым был тот, что в шапке, — или тот, что пах бензином? Труба была в начале или после? Если труба в начале, откуда взялся кирпич, ведь кирпич был потом.
Он начинает заново.
Первым был тот, что в шапке.

Порядок не собирался. Он бросил.
Холодно больше не было. Пить не хотелось. Он подумал, что распогодилось, и что дома надо будет открыть форточку.
Фонарь остался позади. Дальше начинались дворы, и в них было светло: горели окна, горел козырёк над аптекой, горела вывеска, у которой не работали две буквы.
Всё было знакомо. Всё работало.
Во дворе горело три окна.
В одном работал телевизор: за занавеской двигался синий свет. Форточка была открыта, и слышно было, как говорят двое, потом смеются, потом начинается музыка. Никто не подошёл переключить.
Между домами стояли машины. У одной под дворником лежала бумажка.
На двери подъезда висело объявление о поверке счётчиков — до пятнадцатого.
У соседнего подъезда стоял пакет с мусором, который кто-то не донёс.
Из чьей-то форточки пахло едой. Кто-то ел ночью или готовил на утро.
На площадке ровно висели качели.
Асфальт под ногами был сухой.
Он снова начал считать, и на этот раз пошло.
Первый в шапке. Второй спиной. Третий с бензином. Четвёртый с белыми зубами. Пятый с трубой. Шестой молодой.
Шесть.
Он подождал седьмого. Седьмой не пришёл.
Семь он знал точно. Откуда — не знал.
Это было сказано ему. Он помнил, что было сказано, и не помнил кем.

Застёгивая куртку, она всегда оттягивала верхний край от подбородка, чтобы не прищемить кожу. Так она делала с первого класса. На то, чтобы научиться делать это быстро, у неё ушла вся жизнь: научилась примерно за год до конца.

Он прошёл мимо качелей. Шёл быстрее, чем в начале, — нога слушалась. Успеет до того, как начнут вставать.

Приходит бумага.
Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием события преступления.
Он читает стоя, в коридоре. Там есть ещё про отсутствие данных, указывающих на признаки насильственной смерти, и подпись, и число. Расположение подписи на листе он помнит лучше, чем её голос.
В заключении нет ни перелома подъязычной кости, ни следов насильственных действий сексуального характера. Ни того ни другого не нашли.
Отец четвёртого работает в бюро. Он и подписал. Поэтому и не нашли.
При удавлении кость ломается. Это он знает по работе.

Он прошёл мимо своих окон. В них было темно.

Он больше не возит тех, кого нашли. Двенадцать лет возил. Знает, как их находят и когда перестают искать. Ждать было нечего, и он не ждёт.

Он переложил ключ в правую руку.

Дверь в её комнату он закрыл в первый день и больше не открывал.
Потом целый год. Каждый день он собирается что-то сделать и не делает, а потом однажды слышит, как возле гаражей смеются и чей-то голос произносит даже не имя, а прозвище, которое у неё было в школе.
Дальше просто. Он знает, где эти гаражи.

Он остановился посреди двора.
Телевизор говорил. Окно светилось. Где-то работал холодильник, и его было слышно через форточку. В третьем окне кто-то встал, прошёл и сел обратно.
Он стоял и ждал. Ничего не происходило.
Потом двинулся к своему подъезду.
Дверь подъезда была не заперта: замок вырвали ещё осенью, и с тех пор её просто прикрывали.
На первом этаже горела лампочка. Выше не горело ничего.
Он стал подниматься.
Ступени шли вверх — это он видел. Шёл он вниз. Так продолжалось весь первый пролёт, потом второй, и ощущение не проходило, а он не стал с ним спорить.
Куртка больше не липла. Она затвердела и при каждом шаге тихо шуршала.
Нога не болела совсем.
На площадке он остановился и стал говорить.
Сначала про себя. Про себя выходило коротко: я всё сделал.
Потом вслух. Вслух не пошло. Горло не пускало: слова оставались в нём, наружу шёл один воздух.
Он сплюнул. На ступень легло тёмное, с волокнами.
Попробовал ещё раз. Получилось не громче выдоха.
Тогда он подумал, кому будет говорить.

Жена.
Он останавливается на этом слове, потому что оно требует продолжения, а продолжения нет.
Не помнит, в какой день она ушла. Не помнит, забирала ли вещи при нём, говорила ли что-нибудь, была ли зима. Помнит только, что в какой-то момент перестал ставить вторую чашку, и это вышло само, без решения.
Он не заметил, как её потерял. Он был занят.

Оставалась дочь.
Он прошёл три ступени, прежде чем вспомнил.
Ещё два пролёта.
Он взялся за перила и пошёл дальше. Наверх. Вниз.
Дверь была та же. Обивка, номер, глазок.
Он постоял перед ней и достал ключ.
Седьмой нашёлся.

Седьмой сидит у стены и не пытается встать.
Он в крови от волос до ремня, но ран нет. Ни одной.
На нём такая же куртка, как на остальных. Смотрит снизу вверх спокойно.
Он говорит: «Тебя ждёт ад».
Не кричит и не просит. Говорит так, как говорят человеку, уронившему ключи, — чтобы тот знал.
Ему лет семнадцать. Столько же, сколько было ей.
Он не с ними. Он тут просто есть.

Ключ вошёл. Замок повернулся с третьего раза, как всегда.
Дверь открылась внутрь.
За ней не было ничего. Не темно — ничего.
Он подождал, пока глаза привыкнут. Глаза не привыкали.
Тогда он шагнул.
Пол оказался ближе, чем должен был.
Заложило левое ухо.

Тебя ждёт ад.