Архитектор хаоса. Часть II

   
Часть II. Архитектор хаоса из цикла «Провести свою линию»

Я думаю о своих родных, прошедших войну, оккупацию. А я? Смогла бы так — я?

В первых боях папиного товарища, с которым они ели из одного котелка, переехал танк, отделив голову от тела. В нескольких сантиметрах от папы. У него — ни царапины.

Аджимушкай. Они у немцев как на ладони, носа не высунешь. Жажда. Слизывали влагу со стен.

Польша. Августовские леса. Сколько тварей тогда там пряталось! Война окончилась, а ребята гибнут.

Вчерашние мальчишки, вмиг повзрослевшие, возвращались домой. Возвращались жить, строить светлое будущее. Они в это верили.

Папа идёт на завод. Берёт трубу. По вечерам — «В городском саду играет духовой оркестр» — это папа. Кружатся пары. Иногда, положив трубу, он танцует. Падеграс, фокстрот, вальс, танго...

И вот уже нет ни танков, ни пуль. Только музыка, только парковый асфальт под ногами. В падеграсе не было места для хаоса или случайности. Каждый шаг был выверен, каждый поворот — точен. Это был танец дисциплины, где спина должна быть прямой, а рука партнёра — твёрдой опорой. Я теперь вижу: именно там, среди кружащихся пар, мой отец учился заново дышать мирной жизни. Он возвращал себе право стоять прямо, когда вокруг всё ещё гремело эхо войны.

Как галантны мужчины! Левая рука вела партнёршу по кругу, а правая, раскрытой ладонью положенная чуть выше талии, создавала защиту от столкновения с танцующими рядом парами.

Он был лучшим танцором — королём! Девушки кружили вокруг него: статен, красив, фронтовик, футболист... Папа выбрал маму. «Столько достоинств, — смеялась мама, — как можно было пройти мимо?»

Мне посчастливилось танцевать с ним, когда я повзрослела. С таким партнёром ты — Женщина! Я люблю танцевать — разные ритмы, музыку, но дочь... Танец у неё в крови. И несомненно — это он. Папа.

Будучи человеком неординарным, он должен был учиться дальше. И он поступил в вечернюю школу рабочей молодёжи, а затем — в горный институт. Появились дети. Часто болели. Мама вынужденно не работала. Учёбу пришлось оставить.

Я перебираю его документы. Сколькими профессиями он владел? Удостоверение инструктора по спорту, разрядная книжка футболиста-вратаря, корочки лекальщика шестого разряда, грамоты за освоение новых станков. Бумажный след одной и той же жажды. Он не метался между увлечениями — он просто достраивал себя, заполняя пустые клетки в понимании устройства жизни. И во всех был дока. Феноменальный глазомер позволял ему определять размеры детали на глаз. Тот же самый «глазомер» работал везде. Но теперь я понимаю: дело было не просто в глазомере или даже в метком взгляде вратаря.

Начав писать о нём, я вдруг поняла эту чертову начертательную геометрию. Сопоставила её законы с чертежами, по которым папа делал свои детали. Всё взаимосвязано. Там, где другие работают «как попка», строго следуя чужой кальке, папа всегда лез вглубь. Он видел объём там, где мы видим только плоскость. Он понимал, как деталь поведёт себя под нагрузкой ещё до того, как первый раз коснётся её резцом. Эта жажда знаний передалась от него ко мне вместе с генами. Иначе я не могу.

Я видела, как к нему относятся люди. С каким уважением произносят: «Мастер!» Они приходили к нему всегда и даже тогда, когда он ушёл на пенсию и не мог преподавать в училище, потому что слепота подбиралась к нему. Даже когда зрение стало чёрно-белым. Помогал. На ощупь. Видел руками.

Меня восхищало его отношение к близким. Для своей мамы и сестры он всегда оставался надежной опорой. Бабушка Катя всю жизнь была хранительницей очага; пенсии у неё не было. Папа всегда говорил об этом с болью и гордостью одновременно. Однажды он заметил: «Досматривать родителей — долг младших детей».
Принять под своё крыло мать и отца стало для меня продолжением нашей семейной традиции заботы.

Мы несём в себе частицу наших предков. Та самая искра неутолимой любознательности, что заставляла его идти вперёд, горит и во мне. И я иду за его примером — учусь, разгадываю, собираю мир по кусочкам.

И еще один удивительный факт открылся мне совсем недавно. Моя дочь увлеклась нумерологией. Просчитала наши с папой даты рождения, она сказала: «Мама, ты должна закрыть дедушкин гештальт». Это ваша связь.

Я всегда думала иначе. Мы с сестрой словно поделили родителей по-справедливости: сестра-технарь пошла в отца, они говорили на одном языке формул и чертежей; мы же с мамой были единым целым — подружки, родственные души, понимавшие друг друга без слов. Я была уверена, что папа целиком достался ей. Но цифры не ошиблись. Всю эту жизнь я подсознательно шла именно к нему — разбирала его чертежи, искала «биномы», училась видеть объем за плоскостью, становясь тем самым режиссером, которому нужна архитектура чужого замысла. Наша с мамой близость была светом и воздухом, а эта нить с отцом оказалась стальной струной внутри меня. Это моя данность.

Иногда самое сложное рассыпается от одной спокойной линии, проведённой тем, кто знает, куда смотреть. Не надо бояться быть самой собой. Так папа выводил бином Ньютона на листке бумаги, так он находил ошибку в моей испорченной детали, так он жил свою жизнь. А теперь я смотрю на мир его глазами и понимаю: главное — не бояться провести эту линию.